Завтра наступит дважды

Андрей заерзал на лавочке. Доски скрипнули. Он открыл рот. Закрыл. Снова открыл. Казалось, он сам не определился, как к этому относиться. Что чувствовать и говорить.

Полина не ждала ответа. Она говорила не для него. Для себя. Проговаривала то, о чём молчала столько лет. Слова шли медленно, как будто она вытаскивала их из глубокого колодца. По одному.

— Я влюблена в тебя с третьего класса.

Андрей повернулся к ней. Она не смотрела. Смотрела на дорогу.

— Тогда ты помог мне с контрольной. Дал ручку. Свою. Синюю. С колпачком, который грыз на уроке. А потом отнёс мою тетрадку учительнице. Как настоящий джентльмен. Мне тогда показалось, что это что-то значит. Для меня — значило. Для тебя, наверное, нет.

Она рассмеялась. Коротко. И покосилась на Андрея. Он улыбнулся. По-доброму. Открыто.

— Я этого совсем не помню, — признался он.

— Я знаю. Ты много чего не помнишь и о многом даже не подозревал.

Полина пожала плечами. Продолжила.

— Потом я всегда поглядывала на тебя на уроках. Всегда знала, где ты сидишь. Как ты сидишь. Что делаешь. Потом стала исписывать тетрадку твоим именем. На полях. В уголках. Иногда целые строчки. Думала, как будет здорово сблизиться с тобой. Как мы будем разговаривать. Как ты будешь смеяться над моими шутками. Как мы пойдём куда-нибудь вместе.

Она замолчала. Вспомнила. Тетрадку в клетку. Синие чернила. Аккуратные буквы: Андрей. Андрей. Андрей.

— Но чем больше я мечтала, тем больше понимала, что отдаляюсь. Любое твоё присутствие рядом делало меня немой. И неуклюжей. Я не могла связать двух слов. Руки тряслись. Я замирала на месте, когда ты оказывался рядом. Как проклятие какое-то.

Андрей слушал. Не перебивал. Смотрел на неё. Она чувствовала его взгляд. Но не поворачивалась.

— Однажды на физкультуре, в девятом классе, ты подал мне мяч. Он укатился. Ты догнал его, поднял и протянул мне. Просто протянул. А я замерла. Стояла и смотрела на твою руку. И не могла ничего сказать. Даже «спасибо». Коленки тряслись. Потом я убежала в раздевалку. И заплакала. Как маленький ребёнок. Я чувствовала себя такой дурой глупой, так себя ругала. Так стыдно. Я ненавидела себя за это.

Она замолчала. Ждала, что он скажет. Что-нибудь. Всё равно что.

— Это не было глупо, — сказал Андрей.

Полина повернулась к нему.

— Правда?

— Правда. Мне даже льстит это. Так меня ещё никто тайно не обожал.

Он улыбнулся. И она улыбнулась в ответ. Оба рассмеялись. Тихо, негромко. И от этого смеха что-то отпустило. Внутри стало легче. Как будто она сбросила с плеч тяжёлый рюкзак, который таскала с третьего класса.

— Ты моя первая любовь, — сказала Полина. — Я тебя никогда не забуду.

Андрей помолчал. Потом сказал:

— Тебе нужно было рассказать мне. Тогда. Раньше. О том, что ты чувствуешь.

— Я боялась.

— Чего?

— Тебя. Себя. Того, что ты скажешь «нет». Или «да». Или ничего. Я не знала, что страшнее.

Андрей смотрел на неё. Долго. Потом сказал:

— Ты красивая. И милая. Может, у нас бы что-то получилось.

Полина почувствовала, как щёки загорелись. Она опустила глаза.

Андрей встал. Полина встала тоже. Они стояли друг напротив друга. Между ними — полшага. Может, меньше.

— Мне очень не по себе, — сказал Андрей. — От того, что твои чувства вот так раскрылись. При всех. Мне жаль. Честное слово.

Полина шагнула вперёд. Встала на цыпочки. Обняла его за шею. Андрей опешил. Замер. Потом положил руки ей на талию. Тепло. Осторожно.

Она отстранилась. Посмотрела ему в глаза.

— Спасибо, — сказала она. — За то, что ты хороший парень. И за то, что подарил мне такие сильные чувства. Пусть даже безответные.

Андрей молчал. Потом сказал:

— Если бы ты призналась раньше, многое бы изменилось.

Полина покачала головой.

— Вряд ли. Будущее не изменить.

Она улыбнулась. Грустно. Но по-настоящему.

— Наступит завтра. И ты меня забудешь.

— Нет, — сказал Андрей. — Не забуду. Это я могу обещать точно.

Он помолчал. Потом добавил:

— Это было самое искреннее и трогательное признание в любви в моей жизни.

Полина улыбнулась. Ничего не сказала. Только кивнула.

Андрей попрощался. Развернулся. Пошёл по дорожке к калитке. Ночные тени ложились ему под ноги, выползали из-за кустов, тянулись за ним, как длинный шлейф. Полина смотрела ему вслед. Долго. Пока его фигура не растворилась в темноте. Пока не остался только звук шагов. Потом и он стих.

Полина стояла на крыльце. Одна. В темноте. И чувствовала, как внутри что-то отпускает. Что-то, что она держала в себе столько лет. Оно уходило. Медленно. Но уходило.

Полина вернулась в дом. Тихо прикрыла за собой дверь, чтобы не разбудить отца, который, наверное, уже спал у себя в комнате. В прихожей было темно, только из кухни пробивалась полоска света.

Она прошла на кухню. Мама стояла у раковины, мыла чашку. Медленно, будто не спешила. Может, ждала. Может, просто тянула время.

— Я спать, — сказала Полина.

— Спокойной ночи, — ответила мама.

Она не спросила, кто приходил. Не спросила, зачем. Просто вытерла руки о полотенце и посмотрела на дочь. Долгим, тихим взглядом. Полным чего-то, что не нуждалось в словах.

Полина кивнула. И пошла в гостиную.

Диван ждал её. Продавленный, с подушками, которые давно потеряли форму. Полина легла. Укрылась пледом до подбородка. Уткнулась лицом в подушку. Пахло стиральным порошком и чем-то ещё, домашним. Глаза слипались. Она не успела додумать ни одной мысли. Просто провалилась. В мягкое, тёплое, без сновидений.