Ученик

Голоден? Нет. Мокрый? Нет. Жарко? Нет. Живот? Возможно. Сонный? Точно.

Последний вариант меня оскорблял, пока я не засыпал у неё на плече.

Месяца через два — оценка очень приблизительная — я уже мог попасть ладонью по нужному месту чаще, чем случайно. Ещё через какое-то время научился удерживать мягкий край её рукава. Это не давало ничего полезного. Просто ткань шуршала между пальцами, а я мог её держать.

Несколько дней я занимался этим с упорством человека, которому больше нечем заняться.

Мир за пределами комнаты существовал пока в виде чужих рук и коротких поездок по дому. Иса носила меня на кухню, в общую комнату, иногда к двери, когда кто-то приходил. Пару раз меня заворачивали так основательно, что оставался один нос, и выносили наружу.

Первый такой выход я почти проспал. Во второй раз успел посмотреть.

Над крыльцом было очень светло. Снег — по крайней мере, это точно был снег — лежал на крыше соседнего дома и на низкой ограде. Дальше, за постройками, темнели деревья. Не голые зимние стволы, которых я ожидал, а густые почти чёрные кроны. Я решил, что это хвойные и что странный цвет даёт освещение. Сам свет тоже казался теплее земного, чуть оранжевым. Я моргнул, посмотрел снова. Не изменилось.

Я запомнил это как вопрос и ничего с ним не сделал.

В тот период таких вопросов становилось много. Почему ночью за окном иногда светлее, чем должно? Как тонкая пластинка на кухонной стене успевает показывать движущуюся схему улицы, а потом снова становится обычной серой поверхностью? Почему некоторые знакомые на вид вещи ведут себя чуть-чуть не так?

Я мог только смотреть.

Через минуту меня обычно интересовало уже другое: мокрый рукав, зуд под воротом, сон.

Это даже немного спасало. Если бы я мог сутками без перерыва думать о Земле, наверное, свихнулся бы. А так я вспоминал мать, потом начинал икать; пытался понять, где нахожусь, потом видел собственную ногу и полминуты добивался, чтобы она перестала махать. Жизнь всё время перебивала меня каким-нибудь мелким телесным хамством.

Язык приходил медленнее, чем мне хотелось, и быстрее, чем, наверное, должен был.

Сначала отделились имена.

«Каэл» звучало, когда смотрели на меня, брали меня, ругались из-за меня, смеялись надо мной и среди ночи уговаривали меня прекратить делать то, что я делал. Значит, Каэл — я. Неприятно, но неоспоримо.

«Иса» Даррен произносил одним способом, а посторонние голоса у двери — другим. «Даррен» Иса могла сказать так, что без перевода было ясно: человек опять сделал что-то, чего делать не следовало.

Потом полезли простые глаголы, предметы, время, бытовая ругань. Грамматика долго оставалась кашей. Я ловил повтор, привязывал к ситуации, потом обнаруживал, что привязал неправильно, и начинал заново.

Очень помогало то, что взрослые не имели ни малейшего намерения меня учить.

Они просто жили рядом.

Однажды вечером Иса готовила что-то у стола, удерживая меня левой рукой и прижимая к боку. Я уже не помещался у неё на одной руке так удобно, как раньше, и она всё время пересаживала меня выше. Даррен вошёл с улицы, бросил на пол у двери тяжёлую куртку и сразу получил замечание.

— Не там, — сказала Иса через плечо.

Он посмотрел на куртку, потом на неё.

— Она мокрая.

— Повесь к тёплой стене.

Даррен поднял куртку и повесил её. С неё сразу закапало на пол.

— В сарае опять заклинило вторую створку, — сказал он уже оттуда. — Я её дожал, но завтра всё равно полезу. Если оставить, кто-нибудь встанет с грузом посреди проезда.

Иса положила нож на доску и повернулась к нему.

— Завтра ты обещал закончить теплообменник у соседей в пристройке.

Даррен уже потянулся ко мне, но после её слов остановился и посмотрел куда-то поверх моей головы.

— Я помню.

Иса снова повернулась к доске.

— Нет, ты сейчас вспомнил.

Даррен усмехнулся и подошёл ко мне. От него пахло холодом, металлом и чем-то горьким, похожим на машинное масло, хотя я уже понял, что местные жидкости пахнут не совсем так, как земные.

Он протянул руки.

Иса не отдала меня сразу.

— Они чистые?

Даррен молча показал ладони.

— Я вижу, что чистые. Холодные.

Он потер руки друг о друга, потом сунул их себе под мышки. Иса вернулась к зелени.

Даррен через несколько секунд вынул руки из-под мышек.

— И не оставайся там до ночи, — сказала Иса.

— Один раз было.

Иса подняла на него глаза.

— Я не про тот раз.

Через минуту он всё-таки забрал меня. Прижал к груди осторожно, но слишком высоко, так что подбородок упёрся мне в край его плеча. Я попробовал оттолкнуться, промахнулся и ткнул его пальцами в шею.

— Эй, спокойно, — сказал Даррен мне.

Иса подошла, поправила его руку под моей спиной и сразу ушла к плите. Разговор переключился на соседей, у которых кто-то снова не забрал заказ, потом на какой-то длинный список продуктов. Половину слов я не понимал, остальная половина была мне безразлична.

Я заснул раньше, чем Даррен договорил историю про створку.

Первый раз я услышал Весту в ванной.

К этому времени я уже понимал достаточно, чтобы слова не были сплошным шумом. Не всё. Иногда речь Исы распадалась на знакомые куски с дырами между ними. Даррен, когда говорил быстро, был хуже. Особенно если начинал с середины мысли, что он делал постоянно.

В тот вечер Иса купала меня в обычной маленькой ванне. Вода остывала, я был сытый и поэтому относился к происходящему терпимо. На полке рядом лежало полотенце, на краю раковины — её заколка. Даррен из другой комнаты что-то спросил. Иса не ответила сразу, потому что намыливала мне волосы.

Потом сказала, не повышая голоса:

— Веста, здесь на два градуса теплее.

Я повернул голову к двери.

Женщина ответила почти сразу.

— Ванная: двадцать пять градусов. Возврат к общему режиму через сорок минут.

Голос был женский, ровный, чуть глухой. Без шагов в коридоре. Без скрипа двери. Без вдоха перед фразой.

Я уставился на пустой проём.

Иса тем временем смывала пену с моей головы и вообще не смотрела туда.

— И свет убавь.

Освещение стало мягче.

— Освещение снижено, — сказала женщина, которой нигде не было.

Я дёрнулся так резко, что хлебнул воды.

Иса тут же подхватила меня под грудь, посадила выше и несколько раз провела ладонью по спине.

— Эй, эй. Всё. Сам полез, сам недоволен.

Я закашлялся. Получилось жалко и очень громко.