Страница 82 из 84
Коридор упирался в массивные, украшенные золоченой ковкой двустворчатые двери из черного мореного дуба. За ними чувствовалось абсолютное, ледяное спокойствие и тяжелый, удушливый запах концентрированного эфира Разума.
Пентхаус председателя правления.
Нико подошел к дверям, поправил козырек кепки и спокойно положил ладонь на массивную бронзовую ручку.
— Пора платить по счетам, Вадим, — негромко произнес юноша, толкая створки вперед.
Двустворчатые дубовые двери распахнулись без звука, впустив юношу в царство абсолютной, стерильной тишины, в которой не осталось и следа недавнего грохота автоматных очередей.
Двухуровневый пентхаус на вершине башни «Федерация» занимал всю верхнюю плоскость небоскреба, утопая в приглушенном янтарном свете скрытых потолочных галерей. Под подошвами кед расстилался белый каррарский мрамор, отполированный до зеркального блеска и отражавший циклопический купол панорамного остекления. На стенах, отделанных панелями из светлого ясеня, в строгих бронзовых рамах висели подлинники старых фламандцев: темные пейзажи с охотничьими трофеями, натюрморты с битой дичью и портреты вельмож, чьи холодные глаза словно следили за каждым шагом непрошеного гостя.
А за гигантской наклонной стеклянной стеной до самого горизонта расстилалась ночная Москва. Бесконечные огненные реки Садового и Третьего транспортного колец сплетались в гигантские пульсирующие артерии, крошечные светлячки машин текли сквозь мглу снегопада, и этот циклопический муравейник с высоты четырехсот метров казался застывшим в янтаре макетом чужой, безмятежной цивилизации.
У панорамного окна, опершись бедром о массивный письменный стол из эбенового дерева, стоял Вадим Красовский.
Председатель правления фонда «Апекс» ничуть не походил на загнанного в угол заговорщика. На мужчине был безукоризненно сшитый темно-синий костюм с шелковым жилетом, белая сорочка без галстука с расстегнутой верхней пуговицей и начищенные оксфорды. В правой руке он неторопливо покачивал широкий хрустальный бокал с двадцатилетним арманьяком, наблюдая за тем, как тяжелая янтарная маслянистая капля медленно сползает по прозрачной стенке. В седеющих висках банкира играли отблески городских огней, а лицо оставалось спокойным, словно хозяин кабинета просто ожидал запоздавшего партнера по гольфу.
— А я все гадал, хватит ли у тебя упрямства подняться на самый верх на собственном ветру, — не поворачивая головы, ровным, бархатным голосом произнес Красовский. — Шахту разнес, охрану покалечил, дорогой мрамор в вестибюле испачкал… Ты всегда отличался редким пренебрежением к чужому труду, Нико. Еще в Дамаске, когда сжег мои шелковые шатры ради пары обозов с ячменем.
— Твои шатры стояли на костях беженцев, Вадим, — Нико остановился в семи шагах, засунув руки в глубокие карманы черного кейпа. Капюшон парень не снимал, и из-под козырька кепки на банкира смотрели две холодные серебряные монеты глаз с широкой каймой Бездны. — А твоя охрана внизу слишком много шумела. Я просто попросил их помолчать.
Красовский наконец повернулся к гостю всем корпусом, сделал мелкий глоток из бокала и смерил юношу оценивающим, слегка насмешливым взглядом:
— И ради чего весь этот шум? Ради старого кузнеца, который ковал тебе железки, или ради той девчонки с исторического факультета, которой ты морочишь голову своими арканными бреднями? Неужели сто лет на передовой так ничему тебя и не научили? Ты цепляешься за мусор, Нико. За пыль под ногами, которая исчезнет при первом же серьезном дыхании Бездны.
Банкир поставил бокал на эбеновую столешницу, подошел к краю белого мраморного подиума и развел руками, словно обнимая всю раскинувшуюся внизу светящуюся столицу:
— Взгляни в окно. Этот мир прекрасен в своей слепоте и податливости. Здесь не нужно проливать кровь на крепостных стенах, чтобы править миллионами. Достаточно контролировать ключевые финансовые транзакции, скупать медиахолдинги и вовремя дергать за нужные ниточки в министерствах. Зачем нам резать друг друга, словно пьяным гладиаторам на потеху черни?
Красовский подался вперед, и в его глубоких карих глазах на миг вспыхнули фиолетовые галактические вихри, выдававшие древнюю, ненасытную сущность владыки Разума:
— У тебя стихия движения, у меня — абсолютный ментальный контроль. Мы можем объединить наши ресурсы прямо сейчас. Мы разделим эту страну на два равных сектора, подберем под себя армию, создадим собственную промышленную сеть для переработки эфира и встретим неизбежный конец света не в качестве беглецов, а в ранге богов этого континента. Я отдам тебе все разломы за Уралом, верну директора в училище, забуду про твоих провинциальных приятелей. Подумай, Нико. Власть, о которой мы не смели мечтать даже в Келе. Назови свою цену.
Нико слушал этот вкрадчивый, завораживающий голос, ощущая, как слова банкира мягко стелются по мрамору, пытаясь нащупать бреши в его восприятии. В них сквозила чудовищная, гипнотическая убедительность, перед которой спасовал бы любой смертный правитель.
Но на губах рыжего мага проступила лишь кривая, безжалостная усмешка.
— Твоя беда в том, Вадим, что ты стал мыслить как бухгалтер, — негромко произнес Осеев, медленно вынимая руки из карманов. — Ты делишь мир на доли, проценты и активы. Ты думаешь, что если нацепил дорогой костюм и научился покупать чиновников, то перестал быть той самой трусливой крысой, которая дрожала в подвалах цитадели, пока остальные держали рубеж. Ты послал убийц к спящим студентам в общежитие. Ты угрожал матери мальчишки, который тебе в сыновья годится. Ты перешел черту, ростовщик. А с теми, кто берет в заложники мой тыл, я переговоров не веду.
Лицо Красовского в ту же секунду потеряло всякое подобие человеческой теплоты, превратившись в хищную, мертвую маску.
— Жаль, — сухо бросил банкир. — Солдаты никогда не умели считать выгоду. Значит, ты сдохнешь прямо здесь, пехотинец.
Мужчина резко щелкнул пальцами.
Пространство пентхауса дрогнуло, рассыпаясь со звоном разбитого хрусталя.
Стены, картины фламандцев, ночной город за окном и белый мрамор пола мгновенно исчезли, сменившись бесконечной анфиладой колоссальных зеркал. Отражения множились в геометрической прогрессии, дробясь на сотни, тысячи плоскостей, в каждой из которых двигалась фигура Вадима Красовского с обнаженным узким клинком из чистого фиолетового пси-пламени.