Страница 47 из 84
Железо скрежетало, сминалось, как фольга, кости с глухим треском дробились под воздействием тысяч атмосфер давления. В центре купола без единого звука полыхнула ослепительно-белая вспышка запредельной температуры: сжатый воздух раскалился до двух тысяч градусов, в долю секунды расщепляя краску, резину, пластик и металл на молекулярную пыль.
Когда Нико медленно развел ладони, позволяя вихрю рассеяться, на полотне трассы не осталось ничего, кроме кучи темно-серого, спекшегося шлака размером с небольшое ведро.
Достав флаконы «Утренней росы», парень щедро окропил едкой мерцающей жидкостью асфальт, обочину и края водопропускной трубы. Жидкость зашипела, смывая следы торможения, въевшуюся сажу и запах пороха, оставляя после себя лишь нейтральный, едва уловимый аромат свежескошенной травы и влажной дорожной пыли. Первый же порыв утреннего ветра разметал остатки серого пепла по сосновому подлеску, навсегда хороня следы ночной бойни.
— Ну вот, чистота и порядок, — Нико поправил козырек кепки, скрывая серебряный блеск глаз. — Даже дорожникам придраться не к чему.
— Варвар с задатками санитара морга, — донесся тающий шепот де Сада, растворившегося в воздухе. — Беги в свое стойло, стрелок. До рассвета осталось всего ничего, а твой придурковатый сосед уже скребется у чайника.
До спального района Нико добрался за сорок минут, двигаясь вдоль кромки леса широкими, пружинистыми скачками на воздушных подушках «Зефирной поступи». Город только начинал лениво просыпаться: в окнах редких хрущевок зажигался желтый свет, дворники шуршали метлами по тротуарам, а первые троллейбусы со скрипом выползали из парка на пустые маршруты.
Пожарная лестница общежития встретила привычным холодом ржавого железа.
Бесшумно скользнув в приоткрытую форточку на четвертом этаже, юноша прошел по пустому полутемному коридору и толкнул хлипкую фанерную дверь сорок седьмой комнаты ровно за полчаса до общего подъема.
Картина внутри предстала вполне житейская и мирная.
У крошечного полированного столика, укутавшись в свой неизменный, свисающий до колен болотный свитер, сидел Костя. На переносице режиссера красовались старые очки, замотанные синей изолентой на месте сломанной дужки, а под левым глазом наливался сочными фиолетово-зелеными переливами свежий, живописный фингал, полученный накануне у кирпичной котельной. В руках парень сжимал пустую эмалированную кружку со сколотым краем, уныло гипнотизируя старый электрический чайник с обгоревшим проводом.
При звуке открывающейся двери Костя вздрогнул, медленно повернул взъерошенную голову и уставился на вошедшего соседа сквозь треснувшее стекло.
— Осеев… — трагическим шепотом простонал будущий мэтр кинематографа, прижимая ладонь к больной скуле. — Ты где шлялся всю ночь? Я тут умираю от экзистенциального похмелья и творческого кризиса, а тебя черти носят. Свари кофе, а? Настоящего, черного, как совесть нашего декана. У меня руки трясутся, я до розетки вилку донести не могу, искры летят.
Нико молча снял кепку, бросил ее на тумбочку и стянул олимпийку, аккуратно вешая ее на спинку стула. Ткань была чистой, пахла утренней свежестью и ничем не выдавала того факта, что еще час назад ее владелец резал бронированные микроавтобусы на куски посреди соснового бора.
— Опять вчера дешевый портвейн глушил, гений сцены? — Нико набрал в чайник воды из-под крана и щелкнул тугой кнопкой питания.
— Не глушил, а искал вдохновение для третьего акта, — обиженно буркнул Костя, осторожно щупая свой подбитый глаз. — Слушай, а те амбалы у котельной… Они ведь больше не придут, как думаешь? Я всю ночь в окно пялился, каждый шорох за чистую монету принимал. Казалось, сейчас дверь с петель снимут и меня в багажнике на стройку повезут.
Нико достал из шкафчика банку с растворимым порошком, насыпал две щедрые ложки в кружку друга и залил крутым кипятком.
Густой терпкий пар наполнил тесную комнату, смывая остатки дорожной тревоги.
— Не придут, Костик, — парень поставил дымящуюся кружку перед носом приятеля и мягко хлопнул его по плечу. — Уехали твои амбалы. Срочный отзыв в столицу по семейным обстоятельствам. Пей давай, через двадцать минут Широков на сцендвижении из нас всю душу вытрясет, если опять на разминку опоздаем.
Костя с блаженным стоном обхватил горячую кружку ладонями, сделал первый жадный глоток и благодарно прищурился сквозь изоленту:
— Святой ты человек, рыжий. Злой, как черт, дерешься как спецназовец, но кофе варишь божественно.
Нико лишь усмехнулся, глядя в окно, где над серыми крышами общежитий наконец поднималось холодное октябрьское солнце.
Трасса была чиста, каратели стерты в порошок, а впереди маячил филиал «Цитадель-Гаранта», до которого оставалось сделать всего один решительный шаг.