Страница 83 из 171
Глава 36. Урок пятый: Зеркало
Dementation 1 — Obnubilate — учит создавать пустоту в чужом разуме. Dementation 2 — Mirror of Madness — учит заполнять эту пустоту. Но не чем попало. Не своей фантазией. Не случайным образом. А тем, что уже живёт в подсознании жертвы: её страхом, её желанием, её тайной. Mirror of Madness — это не иллюзия. Это зеркало. Ты показываешь безумцу его собственное безумие — и оно становится реальным. Для него. А значит — и для тебя. Силас предупредил меня об этом заранее: «Будь осторожен. Когда показываешь кому-то его демона — ты рискуешь увидеть и своего.»
— Mirror of Madness — это не иллюзия, — сказал Силас. — Это имплантация.
Мы сидели в Скриптории. Я давно сбился со счёта ночей — сколько их прошло с Становления? Сорок? Пятьдесят? Дни и ночи слились в один непрерывный поток тренировок, политических интриг, сжатия кольца. Но уроки с Силасом оставались якорем — единственным временем, когда мир сужался до одной конкретной задачи и всё остальное переставало иметь значение.
На столе перед нами стояла чаша с водой. Глубокая, керамическая, с потрескавшейся глазурью — ей было, наверное, столько же лет, сколько Скрипторию. Вода внутри была неподвижна, и в ней отражался лунный свет, падающий из окна: бледный, размытый, дрожащий от невидимых вибраций. Этот образ — луна в воде — был не случаен. Силас использовал его как метафору: «Зеркало показывает не реальность — отражение. Но для того, кто смотрит, отражение и есть реальность.»
— Obnubilate создаёт пустоту, — продолжал он. — Ты освоил это. Ты умеешь делать «дыры» в чужом сознании — на три секунды, на пять, в зависимости от цели. Но пустота — это только полдела. Пустота должна быть заполнена. Mirror of Madness заполняет её. Ты не просто дезориентируешь цель — ты показываешь ей то, чего нет. Но — и это самое важное, — это «то, чего нет» должно происходить не из твоего воображения, а из подсознания цели.
— Почему? — спросил я, хотя уже догадывался.
— Потому что чужой разум — не пустой сосуд. Он сопротивляется вторжению. Если ты попытаешься имплантировать образ, чуждый цели, — её мозг отторгнет его мгновенно. Как тело отторгает перелитую кровь другой группы. Но если ты вытащишь образ из глубин её собственного подсознания — из страха, из желания, из потаённой памяти, — он приживётся. Потому что жертва сама хочет в это верить. Сама создала этот образ. Ты только… напоминаешь ей о нём.
— Алгоритм?
Силас вздохнул — но в этом вздохе было больше притворного недовольства, чем настоящего.
— Ты и твои алгоритмы, — сказал он. — Когда-нибудь ты поймёшь, что не всё в мире сводится к последовательности шагов. Но — хорошо. Давай разложим.
Он подвинул чашу ближе ко мне. Лунный свет дрогнул на поверхности воды.
— Шаг первый: сканируй ауру. Ищи эмоциональный якорь — самую сильную эмоцию, которую испытывает цель прямо сейчас. Обычно это страх. Реже — желание. Ещё реже — гнев. Якорь — это точка входа. Без него ты не попадёшь в подсознание.
— Шаг второй: через этот якорь погрузись в подсознание цели. Не читай мысли полностью — у тебя пока нет Telepathy. Просто зачерпни образ. Тот, что ближе всего к поверхности. Самый яркий. Тот, который жертва пытается подавить — и именно поэтому он так рвётся наружу.
— Шаг третий: наложи этот образ на восприятие цели через Dementation. Не как картинку перед глазами — как ощущение. Как воспоминание. Как что-то, что жертва «вспомнила» сама. Если ты сделаешь это правильно, она не заметит вмешательства. Ей покажется, что мысль пришла изнутри.
— Шаг четвёртый: поддерживай образ, пока он не закрепится. Обычно — от трёх до десяти секунд. Этого достаточно, чтобы жертва начала действовать на основе имплантированного образа. Дальше — её собственное воображение сделает работу за тебя.
Метагеймер мгновенно перевёл в свою систему координат: «Remote exploit. Не загружаешь свой код — находишь уязвимость и даёшь системе выполнить её собственный код. Элегантно. Не оставляет следов в логах.»
— Это как remote exploit, — сказал я вслух. — Ты не загружаешь своё на жертву. Ты находишь уязвимость в её психике и даёшь её собственному подсознанию выполнить вредоносный код. Никаких следов внешнего вмешательства. Чисто.
— Я не понимаю этих слов, — ответил Силас, — но звучит похоже. И тревожно. Мне не нравится, что ты сравниваешь человеческий разум с… «системой», которую можно «взломать». Но для практических целей — аналогия точная. — Он подвинул чашу ещё ближе. — Теперь — практика.
— Практикуйся на Каэле, — сказал Силас. — У него самое… доступное подсознание из всех, кого ты знаешь.
Каэль, сидевший в углу на своём обычном месте, бесшумно поднялся и подошёл. Он сел напротив меня — скрестил ноги, положил руки на колени. Его поза была спокойной, но аура — музыкальная, переливчатая — звучала ожиданием. Не тревожным. Любопытным. Как зритель в первом ряду, который ждёт начала спектакля.
— Я готов, — прошептал он. — Покажи мне что-нибудь… новое. Что-то, чего я ещё не слышал.
Я закрыл глаза. Выдохнул. Активировал Auspex 2 и Dementation 1 одновременно — я учился делать это всё быстрее, совмещая Дисциплины, как вкладки в браузере.
Шаг первый: сканирование. Аура Каэля открылась передо мной — не как цвета, а как музыка. Симфония, в которой каждая нота была эмоцией. Я искал якорь — самую сильную ноту в этой симфонии. Страх? Нет — в ауре Каэля почти не было страха. Злость? Нет. Печаль? Нет. Желание. Да. Любопытство — сильное, почти жадное, пульсирующее золотисто-фиолетовым. Каэль хотел услышать что-то новое. Что-то, чего ещё не звучало в Сети. Это был его якорь — и я ухватился за него.
Шаг второй: погружение. Через якорь любопытства я скользнул в подсознание Каэля. Это было похоже на нырок в глубокую воду — только вода была не жидкой, а звуковой. Симфония сменилась какофонией: сотни звуков, наложенных друг на друга. Обрывки мелодий, подслушанных за столетия. Голоса, преобразованные в ноты. Шум дождя, ставший ритмом. Далеко внизу — глухой, почти инфразвуковой гул: Сеть, которую Каэль слышал постоянно, как фон. И на этом фоне — один звук, ближайший к поверхности. Яркий. Одинокий. Скрипка.
Каэль когда-то слышал ребаб, предтечу скрипки — вживую, не в Сети, — и запомнил его навсегда. Он играл в пустом зале. Где-то в его прошлом — может, столетие назад, — он стоял за дверью и слушал, как кто-то играет на нем. Этот звук стал для него символом одиночества — и красоты одиночества.