Страница 4 из 171
Никто не знал точно, какой сейчас год. Для крестьян год измерялся урожаями и зимами. Для купцов — именами королей и епископов. Один купец сказал, что сейчас «десятый век от Рождества Христова». Другой — что «скоро конец света, потому что тысяча лет прошла». Третий — что «да какая разница, покупай горшки».
Никаких карт. Никаких книг. Никаких манускриптов. Единственная книга, которую я видел за двенадцать лет, была Библия в руках священника, и он не давал её даже смотреть. «Не для мирских глаз», — говорил он, и я подозревал, что он сам её читал с трудом.
Я начал вести собственные записи. Нет, не дневник — у меня не было пергамента. Я использовал бересту и уголь. Записывал всё, что узнавал о мире. Сезоны посадок. Свойства трав. Болезни и их симптомы. Всё, что могло пригодиться.
Эти берестяные заметки были моим личным интернетом — медленным, грязным, неудобным. Но они были моими.
До сих пор храню одну из них. Психометрия позволяет пережить те дни снова — запах угля, шершавость коры, холод земляного пола. И где-то внутри — тихая, отчаянная надежда двенадцатилетнего мальчика, который ещё верил, что в восемнадцать всё изменится.
Меня иногда спрашивают — те немногие, кто дожил до современности и читал черновики этих мемуаров: «Почему ты не сбежал раньше? Почему ждал восемнадцатилетия?»
Ответ прост: я боялся. Боялся, что если уйду до того, как случится «Событие» — то пропущу его. Что предназначение, которое я сам себе придумал, обойдёт меня стороной. Что где-то, в какой-то момент, судьба постучится в дверь, а меня не будет дома.
Глупость, конечно. Судьба не стучится. Она вгрызается в шею.
Но в двенадцать лет я этого ещё не знал.