Страница 154 из 171
— Почему? — негромко спросил Современник внутри меня, чуя за этими словами глубокую личную трагедию.
— Потому что искренняя привязанность — это хрупкая иллюзия, которую разум создает, чтобы не сойти с ума от ледяного космического одиночества, — глухо отозвался Силас. — Когда ты залезаешь в голову того, к кому привязан, ты неизбежно видишь изнанку: скрытое раздражение, зависть, мелкий страх, сомнения, тайные расчёты. Ты уничтожаешь чудо собственными руками. А без этой иллюзии в вечности становится невыносимо холодно.
Я смотрел на своего Сира и впервые за все месяцы нашего ученичества видел за маской невозмутимого Ткача Сплетения нечто иное. Существо, разменявшее шестой век нежизни. Каинита, который когда-то, возможно, тоже верил, надеялся и любил — пока его собственный дар не содрал кожу с чужих душ, оставив лишь пепел и ледяную математику выживания.
И всё же в его ледяной исповеди крылась глубокая, почти трагичная ирония. Силас предостерегал меня от чтения тех, кто близок, — но сам непрерывно сканировал меня. Слушал через Сеть, прощупывал Телепатией, впитывал каждую вибрацию. Он нарушал собственное правило. Не ради контроля — ради познания. Он жадно изучал как я мыслю. Вычленял концепции, дешифровывал мои анахронизмы, перенимал системный анализ и научный подход XXI века — всё то, ради чего он изначально рискнул даровать мне Становление. И, возможно, именно холодная, машинно-структурированная архитектура моего разума позволяла ему читать меня без того самого разочарующего отвращения, которого он так панически боялся.
— Этика нужна не жертвам, — медленно произнес я. — Она нужна охотнику.
— Именно, — кивнул Силас. — Смертный или слабый неонат могут даже не осознать, что их обокрали. Они спишут внезапную головную боль на дурной сон или усталость. Но ты будешь знать. И этот груз чужого сокровенного мусора рано или поздно утянет тебя на дно.
Мы некоторое время молчали. Луна ползла по небу — медленно, равнодушно, как и тысячу лет назад. Где-то в ветвях ив шумел ветер — и этот шум был похож на плач. Отсюда и название рощи: Плачущие Ивы. Веками они слушали медитации Малкавиан — и, возможно, впитали достаточно безумия, чтобы плакать.
— Морбид почувствовала, — нарушил я тишину. — Я слышал её «звук». Он изменился. Стал… резче. Словно натянулась металлическая струна.
— Конечно, почувствовала. — Силас поднялся, расправляя плечи. — Твой спонтанный прорыв породил волну по всему локальному спектру. Для Морбид не секрет, куда ведут эти симптомы. Если ты стабилизируешь Telepathy, её главное оружие — скрытность и закулисное плетение заговоров — будет нейтрализовано. Ты сможешь сканировать её пешек на подходе, а при сближении — читать её собственные замыслы. Она понимает, что проигрывает позиционную войну. А значит, пойдет на обострение раньше, чем планировала. Ты только что срезал половину отмеренного нам времени, Артур.
— Я не мог это контролировать. Процесс пошел лавинообразно.
— Я не упрекаю тебя, — Силас протянул сухую, холодную ладонь и помог мне подняться с узловатого корня. — Напротив. Способность ломать установленные пределы под давлением — именно то качество, которое помогло сохранить тебе нежизнь на первом Суде. Ты растешь быстрее, чем меняется окружающий мир. В нашей стагнирующей среде это смертельно опасно, но также это почти единственный способ победить. А теперь возвращайся в Скрипторий. Восстанови витэ и дай сознанию остыть. Следующей ночью мы попробуем повторить этот прорыв. На этот раз — контролируемо, начнём калибровку. Мы превратим случайный импульс в управляемое оружие.
Я кивнул и пошёл к Скрипторию. Ночь была тихой — но не спокойной. Сеть звенела новой нотой — тревожной, высокой, как звук натянутой до предела струны. Морбид слушала. Морбид готовилась.
Я шагал по обледенелой тропе, чувствуя, как в груди вместо страха разгорается холодный азарт. В моем арсенале, не сейчас, но скоро, появится ключ от закрытых дверей.
«Запись в журнале: Auspex 4 (Telepathy) — спонтанная инициализация. Объект сканирования: Силас Ткач (дистанция ~100 м, прямая видимость заблокирована ландшафтом). Перехваченный трафик: динамическая матрица угроз, вероятностная модель исхода испытательного срока (оценка выживания — 73 %), эмоциональный подтекст (глубинная вера сира в потенциал Аномалии). Продолжительность контакта: ~8–10 секунд до принудительного сброса со стороны удаленного узла. Соматические последствия: ментальная усталость, головная боль (психосоматическая), временная гиперчувствительность к Сети, падение Willpower (расход 2 ед.). Тактический вывод: Морбид идентифицировала угрозу прорыва; окно подготовки к её финальной атаке сжалось. Следующий шаг: провести контролируемые тесты с Силасом, отладить избирательные фильтры, внедрить жесткие ментальные файрволы для защиты собственного ядра.»
Оглядываясь назад сквозь толщу протёкших столетий: тот ночной сбой в Роще Плачущих Ив стал для меня фундаментальным водоразделом. Именно там я окончательно перестал быть испуганным попаданцем, судорожно перебирающим в памяти строчки фанатских вики-гайдов. Я начал превращаться в истинного хищника мысли.
Десятилетия спустя, уже в разгар эпохи странствий, именно это умение откроет мне двери к запретным знаниям других Кланов. Я не стану грубо взламывать чужие тайны — я научусь использовать Телепатию как тончайший инструмент ментальной трансляции. Через этот мост я буду передавать в очарованный разум древней владычицы Тореадор великие симфонии Баха и Моцарта, меняя музыку еще не рожденного будущего на секреты Присутствия… Но завет Силаса — «чужие мысли становятся громче собственных» — останется моим главным предохранителем.
Четвертый круг Auspex сгубил больше Малкавиан, чем костры инквизиторов и клыки оборотней. Они ломались не на технике удержания дисциплины — они сходили с ума от невыносимой, неприкрытой грязи, которую выкачивали из чужих душ. Они захлебывались в чужой зависти, похоти и лжи, забывая, где кончается чужой порок и начинается их собственное «я».
Я справился, удержал барьер. Не сразу. Не легко. Но справился. Научился закрывать порты. И это хрупкое умение фильтровать безумие стало тем единственным якорем, который позволил мне пронести свой разум (и то, во что он превратился) сквозь тысячу лет тьмы. И это — одна из немногих вещей, которыми я по-настоящему горжусь.