Алихан. Медвежья кровь

Прагматизм? Может быть. Или – что-то, чему я не знал названия и не хотел знать.

Моё.

Она – моя. Её руки – мои. Они были внутри меня. Они держали мою печень. Они зашивали моё тело. Она знала меня – изнутри, физически, глубже, чем любой человек на земле. И этот – этот фельдшер с бинтом на голове и дурацким прозвищем – сидел рядом и трогал её плечо. И она — смеялась.

Я стоял в тени. Смотрел. И мои руки – те самые, чистые после допроса, чистые после всего – сжимались в кулаки. Медленно. Ногти – в ладони.

Белые полумесяцы. Как у неё – когда она прятала боль.

Мы даже прятали одинаково.

Я развернулся. Ушёл. Не подошёл. Не сказал ни слова. Не приказал — прекратить, разойтись, убрать руку. Потому что это было бы — признание. Признание того, что мне не всё равно. А мне – не могло быть не всё равно. Мне – не должно. Мне – запрещено. Собственным законом, который я написал кровью и поклялся не нарушать.

Не подпускать. Никого. Никогда. Потому что каждый, кого подпускаю, — умирает.

Ночью я не спал. Сидел в кабинете. Карта. Телефоны. Пепельница, полная окурков. Думал – о Хасане, о складе, о кроте, о Марьям, которая спала этажом ниже, чистая и ненужная, как свадебное платье на вешалке.

И не думал – о ней. Запрещал себе. Каждую мысль – вырезал, как вырезают опухоль. Скальпелем. По краю. Чтобы не осталось ни клетки.

Не помогало.

Потому что мысль – не опухоль. Мысль – метастаз. Она прорастает.

Везде. В каждый угол, в каждую щель. И чем сильнее вырезаешь – тем быстрее растёт. Её смех. Её серые глаза. Её «нет» – в лицо, без страха, без дрожи. Её руки – маленькие, точные, в моей крови. Её «я тебя зашила, а не присягнула». Её спина – удаляющаяся по коридору после подвала.

Её плач за стеной.

«Людка».

Его рука – на её плече.

Я встал. Вышел из кабинета. Коридор – тёмный, тихий. Второй этаж. Её дверь – крайняя. Закрытая. Тихо – она спала. Или не спала. Или лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок, как я – каждую ночь.

Я стоял у её двери. Не входил. Не стучал. Стоял – и ненавидел себя. За то, что стою. За то, что пришёл. За то, что в моих руках – ещё не остыла призрачная тяжесть мурадовой головы, а я – здесь. У двери женщины, которую не имею права хотеть.

Хотеть. Слово – как пуля. Маленькое. Смертельное.

Я развернулся. Ушёл. Спустился на кухню. Взял яблоко – красное, зимнее, из ящика, который привезли с последней поставкой. Поднялся обратно.

Положил у её двери. На пол. Без записки. Без объяснений.

И ушёл.

Потому что я – Алихан Шамхаев. Глава. Волк. Человек, который двенадцать часов назад стоял перед своими людьми с головой в мешке и говорил о крови за кровь. Человек, который отправил Вахида сжечь хасановский склад. Человек, у которого пустота внутри – и красные кнопки на карте – и мальчишка с сухими глазами у могилы отца.

Этот человек – не носит яблоки к чужим дверям.

Этот человек – не стоит в темноте и не слушает, как дышит женщина за стеной.

Этот человек – не чувствует.

Но яблоко – лежало.

Красное – на сером бетоне. Как капля крови. Как сердце, вырванное из груди и положенное к ногам.

Единственное, что я мог ей дать – не сломав стену, не признав, не подпустив.

Яблоко.

Больше – у волка не было.