Алихан. Медвежья кровь

Глава 10

Алихан

Утром привезли голову.

Мешок – чёрный, полиэтиленовый, завязанный бечёвкой. Лежал на пороге у ворот, как посылка. Утренний дозорный нашёл в пять утра – чуть не наступил. Позвал Вахида. Вахид позвал меня.

Я развязал сам. Всегда – сам. Потому что если ты не можешь смотреть на то, что делает враг, – ты не имеешь права отвечать.

Мурад.

Мурадова голова. Отец Ибрагима. Тот самый – мой боец, мой человек, отец мальчишки с забинтованной рукой. Мурад ездил в город за медикаментами для доктора. Три дня назад. Я отправил его – потому что Мурад знал дорогу, знал людей, знал, где купить антибиотики без вопросов. Я отправил его – и он не вернулся.

Теперь – вернулся.

Я смотрел на его лицо. Открытые глаза – мутные, стеклянные. Рот — приоткрыт. На щеке – порез. Срез – ровный, чистый. Профессиональный.

Не рубили – резали. Медленно. С удовольствием.

Хасан.

Записка – внутри мешка, в зип-пакете, чтобы кровь не размочила.

Аккуратный. Педантичный. Даже в убийстве – педантичный. Одна строчка, написанная от руки: «Следующая – твоя».

Я прочитал. Сложил записку. Убрал в карман. Посмотрел на Вахида.

– Тело?

– Не нашли. Только это.

Только это. Голова в мешке на пороге моего дома. Голова человека, которого я знал пятнадцать лет. Которого послал за лекарствами для женщины, которую держу в плену. Мурад умер – потому что я приказал ему ехать. Потому что мне нужны были антибиотики. Потому что доктору нужны были антибиотики. Потому что я решил, что она – важнее, чем его безопасность.

Цепочка. Звено к звену. Моё решение – его смерть. Математика войны.

Простая, безжалостная, без переменных.

Ибрагим.

Мальчишка. Восемь лет. Забинтованная рука. Рисунок с двумя человечками.

Сын – без отца. Ещё один. Ещё одно имя в списке, который я ношу внутри и который давит так, что хребет трещит.

– Кто скажет мальчику? – спросил Вахид.

– Я, – сказал я.

Вахид посмотрел на меня. Кивнул. Не удивился. Потому что знал: это — моё. Мой человек. Мой приказ. Моя ответственность. Я не прячусь за спины. Никогда не прятался. Если я отправил человека на смерть – я смотрю в глаза тем, кто остался.

Нашёл Ибрагима во дворе. Мальчишка сидел на корточках у стены и строил башню из камней. Маленьких, круглых, речных. Ставил один на другой — терпеливо, сосредоточенно, высунув язык. Башня качалась, но держалась.

Я присел рядом. На корточки. Колено – выстрелило болью, бедро — полыхнуло, бок – сжался. Плевать.

– Ибрагим.

Он посмотрел на меня. Глаза – тёмные, огромные, отцовские. Мурадовы глаза. В маленьком лице.

Я сказал ему. Прямо. Без «ушёл далеко» и «на небе». Без лжи, которой кормят детей, чтобы легче было взрослым. Правду. Потому что этот мальчишка жил в мире, где ложь не защищает – ложь убивает. И он заслуживал правду, какой бы она ни была.

– Твой отец не вернётся, Ибрагим. Его убили. Люди нашего врага. Твой отец был храбрый. Он выполнял задание. Он не сдался.

Мальчишка смотрел на меня. Не плакал. Не кричал. Просто – смотрел. И его башня из камней – качнулась и рассыпалась. Камешки покатились по земле, и он не стал их поднимать.

– Он вернётся? – спросил тихо. Хотя я только что сказал – не вернётся. Но дети спрашивают снова. Потому что первый ответ — невозможно принять. И они надеются, что второй будет другим.

– Нет.

Он опустил глаза. Посмотрел на камни. Потом – на свою забинтованную руку. Потом – снова на меня.

– Ты убьёшь тех, кто это сделал?

Восемь лет. Восемь – и он спрашивает не «почему?», не «за что?». Он спрашивает – «ты убьёшь?». Потому что вырос здесь. В этих горах. В этом мире. Где смерть – не абстракция, а сосед, который приходит без приглашения. И единственный ответ на смерть – смерть.

– Да, – сказал я.

Он кивнул. Встал. Ушёл. Не заплакал. Ни одной слезы. Восемь лет – и сухие глаза. И от этих сухих глаз меня выворачивало хуже, чем от головы в мешке. Потому что мальчишка – научился. Научился не плакать. Как я.

Как его отец. Как все мы – порода, которая не кричит.

Проклятая порода.

Я встал. Колено хрустнуло. Боль – привычная, как старая собака: лежит рядом, не уходит, иногда кусает.

– Вахид. Собери людей. Всех.

Двор. Полдень. Солнце – жёсткое, белое, беспощадное. Мои люди стояли полукругом. Двадцать шесть мужчин – минус Мурад. Двадцать пять.

Женщины – за спинами, в дверях, у окон. Дети – на руках, на плечах.

Все – смотрели.

Я стоял перед ними. С мешком в руке.

– Мурад мёртв, – сказал я. Голос – ровный. Как бетон. Без трещин, без модуляций, без чувств. Потому что чувства – потом. Чувства — ночью, в темноте, в одиночестве. Сейчас – я стена. Я закон. Я – тот, кто говорит и кому верят. – Хасан убил его. Прислал голову к нашему порогу. С запиской.

Я вытащил записку. Показал. Прочитал вслух: «Следующая – твоя».

Тишина. Густая. Тяжёлая. Тишина людей, которые боятся – не меня. За меня. За себя. За детей на руках.

– Хасан думает, что я слаб, – продолжил я. – Четыре пули. Потеря людей. Он думает – я лежу и жду, пока он придёт добить. Он ошибается.

Я обвёл взглядом каждого. Каждое лицо. Каждые глаза. Мне нужно было — каждому. Лично. В упор. Чтобы каждый знал: я – стою. Я – здесь. Я – никуда.

– Мурад будет отомщён. Это – не обещание. Это – закон. Наш закон.

Волчий. Кровь за кровь. Зуб за зуб. Голова – за голову.

Вахид стоял справа. Молча. Его лицо – как всегда, нечитаемое. Но я видел: он считает. Людей, оружие, маршруты. Калькулятор работал.

– Но сегодня – мы хороним нашего брата. Как полагается. С честью.

Похороны. Тело не нашли – хоронили голову. По обряду. Муллу привезли из ближнего села – старик, слепой на один глаз, с руками, дрожащими от возраста. Читал суры. Женщины плакали – тихо, накрыв лица платками.

Мужчины – стояли. Молча. Сухоглазые. Порода.

Ибрагим стоял у могилы. Маленький. Прямой. Как столбик. Руки – по швам, подбородок – поднят. Копия отца. Миниатюра. И от этой миниатюры – от этого маленького солдатика с забинтованной рукой и взрослыми глазами – у меня внутри что-то рвалось. Медленно. С хрустом. Как рвётся канат, на котором висит слишком много.

Я стоял рядом. И клялся – молча, без слов, без свидетелей. Как клялся у окна, когда убили отца. Что найду. Что убью. Что верну.

После похорон – работа.

Я вызвал Вахида. Закрылся в кабинете. Карта на столе – моя территория, хасановская, нейтральная. Кнопки, пометки, маршруты.