Страница 18 из 96
Союзник. Враг. Жена. Сын. Ярлыки, которые я вешал, как бирки на товар.
Удобно. Эффективно. Мёртво.
А она – видела. И от этого – от её способности видеть живое в мёртвом мире – меня выворачивало. До мурашек вдоль хребта. До пересохшего горла. До ломоты в костях – той, которая не от ран, а от чего-то более глубокого. От осознания, что ты – сломан. Что тот мальчишка, который когда-то читал «Графа Монте-Кристо» и хотел стать врачом, – мёртв. Убит не пулей, а жизнью. И на его месте – машина.
Эффективная, опасная, одинокая машина.
А рядом – женщина, которая чинит людей.
И машина внутри меня – впервые за пятнадцать лет – заскрипела.
Заржавевшие шестерёнки – дёрнулись. Что-то повернулось. Что-то — сдвинулось.
Мальчишка убежал, подпрыгивая и размахивая забинтованной рукой, как флагом. Она выпрямилась. Посмотрела на меня.
– У него на локте – старый шрам. Ожог. Кто-то тушил об него сигарету. Не отец – Ибрагим вздрагивает, когда к нему подходят сзади, но отца не боится. Кто-то другой. До того, как они пришли сюда.
Она сказала это ровно. Без обвинения. Без вопроса. Просто – факт.
Медицинский. Но за этим фактом стояло другое: она видела то, чего не видел я. Она смотрела на моего мальчишку – и видела его историю. Его боль. Его прошлое. Вещи, которые я не замечал, потому что давно перестал смотреть на людей как на людей.
– Я знаю, – сказал я. И это была ложь. Я не знал.
Она посмотрела на меня – и я понял, что она знает, что я вру. Но не сказала ничего. Просто – кивнула. И пошла дальше.
Вахид ждал у ворот. Я видел его – стоял, сложив руки на груди, и смотрел на нас. На меня и на неё. Рядом. Плечо к плечу. Русская женщина – рядом с главой.
Его лицо – камень. Но глаза – живые, быстрые, считающие. Вахид всегда считал. Людей, риски, расклады. Он был калькулятором в человеческой шкуре. И сейчас его калькулятор работал на полную – я видел.
Она прошла мимо него. Не посмотрела. Не поздоровалась. Она не боялась Вахида – или боялась, но не показывала. С ней – не разберёшь. Она прятала страх так же профессионально, как зашивала раны.
Вахид дождался, пока она скроется в доме. Подошёл ко мне. Тихо. Как всегда.
– Она ходит по территории, – сказал он. Не вопрос. Констатация. С привкусом яда.
– Со мной.
– Люди видят. Люди – говорят.
– Пусть говорят.
– Старухи говорят: «Невеста ждёт. А он с федеральной ходит».
Невеста. Марьям. Я почти забыл. Нет – не забыл. Отодвинул. Туда, где лежали вещи, о которых я не хотел думать. Свадьба. Альянс с Вахой.
Двадцать бойцов, которые стоят за спиной этого союза. Марьям – чистая, юная, с глазами газели и верой, которую я не заслуживал.
Марьям – была правильным выбором. Стратегическим. Единственным.
А доктор – была неправильным. Опасным. Невозможным.
И я стоял у ворот и знал обе эти вещи. И знал третью – самую страшную: правильное и неправильное больше не значили то, что значили раньше.
– Она – врач, Вахид. Мои люди – без врача. Она осматривает, лечит, помогает. Это – стратегия.
Он посмотрел на меня. Долго. Тяжело. Как смотрят на человека, которого знают двадцать лет и впервые – не узнают.
– Стратегия, – повторил он. Без выражения. Как эхо в пустом коридоре.
Повернулся. Ушёл.
Я стоял у ворот и смотрел на горы. На снежные вершины, которые не менялись – ни от войны, ни от крови, ни от моих решений. Горы стояли до меня. Будут стоять после. И им – плевать.
А мне – впервые за пятнадцать лет – было не плевать.
И это пугало больше, чем Хасан, Вахид и все пули мира.