Страница 13 из 96
Глава 5
Людмила
На третий день я перестала считать повороты замка.
Первый день – считала. Щелк – закрыли. Щелк – открыли. Принесли еду. Щелк – закрыли. Щелк – открыли. Перевязка. Щелк – закрыли.
Шесть раз. Шесть щелчков – шесть напоминаний: ты не человек. Ты — содержимое. Вещь за дверью, которую выпускают по расписанию.
Второй день – считала, но со злостью. Каждый щелчок – удар по нервам, по хребту, по тому месту внутри, где жила гордость. Я — капитан. Военный хирург. Я оперировала под обстрелом, ампутировала ноги при свете фонарика, вытаскивала мальчишек с того света. А теперь — сижу в комнате три на четыре и жду, когда щелкнет замок.
Третий день – перестала. Не потому что смирилась. Потому что злость – это топливо, и оно кончается. А мне нужно было экономить. Каждую каплю. Каждый грамм себя. Потому что я не знала, сколько мне здесь быть – день, неделю, год. И если я выжгу себя злостью за первую неделю — потом останется пепел. А пепел не оперирует.
Комната. Маленькая, чистая – кто-то побелил стены недавно, известка еще пахла. Кровать – железная, армейская, с пружинным матрасом, который скрипел при каждом движении. Стул. Стол – деревянный, старый, с кольцами от кружек. Окно – узкое, с решеткой, выходит на горы. Горы были красивые. Снежные вершины, зелень ниже, утренний туман в ущельях.
Красивые – как витрина, за стеклом которой ты не можешь потрогать товар.
Красота, на которую можно только смотреть, – самая жестокая из тюрем.
Костю держали через стену. Я слышала его – голос, кашель, шаги. Иногда – мат. Значит, живой. Значит, в сознании. Значит, злится. Костин мат был моим барометром: чем грязнее – тем лучше ему.
На второй день мне разрешили его увидеть. Пять минут, под присмотром того молчаливого здоровяка, который всюду таскался с автоматом и смотрел на меня, как на кошку – без интереса, без злости, с терпеливой пустотой конвоира, который делает свою работу.
Костя сидел на кровати. Голова забинтована – мой бинт, моя работа, я перевязала его в первую же ночь, когда мне дали десять минут. Лицо — бледное, осунувшееся, вокруг глаз – синяки, какие бывают при переломе основания черепа. Но глаза – живые. Злые. Костины.
– Людка, – сказал он, и у меня сжалось в груди. Так сжалось, что ребра заныли, как будто их стянули проволокой.
– Маркелов.
– Ты цела?
– Цела.
– Врешь.
– Вру. Но целее, чем ты. Как голова?
– Как арбуз, в который засунули отбойный молоток. Звенит. Двоится. Но я – красавчик, мне идет.
Я села рядом. Он взял мою руку. Стиснул. Сильно – для человека с трещиной в черепе.
– Людка, – сказал он тихо. Серьезно. Без шуток. – Они нас убьют?
– Нет.
– Откуда знаешь?
– Потому что я им нужна. А пока я им нужна – мы живые.
– А когда перестанешь быть нужна?
Я не ответила. Потому что ответ он знал. И я знала. И молчание между нами было громче любых слов.
Он сжал мою руку крепче.
– Я тебя отсюда вытащу. Слышишь? Я придумаю. Мне нужно время.
– Тебе нужно лежать и не двигать головой.
– Плевать на голову. У меня две, запасная в штанах. Людка, не смей раскисать.
Я улыбнулась. Или попыталась – мышцы лица не слушались, как будто забыли, как это делается.
– Я не раскисаю.
– Ты всегда так говоришь. А потом – молчишь неделю, не ешь, не спишь, и у тебя глаза как у мертвой рыбы. Я тебя знаю.
Он меня знал. Лучше, чем кто-либо. Три командировки вместе – это больше, чем брак. Это кровь, грязь, бессонница, адреналин. Мы не спали вместе – ни разу, хотя все на базе думали иначе. Мы были чем-то другим. Чем-то, для чего нет слова в русском языке. Не дружба — слишком мелко. Не любовь – не та частота. Что-то между. Как два солдата в одном окопе: ты не любишь его, не дружишь с ним – ты им дышишь. Он – часть твоего воздуха. Убери его – и ты задохнёшься.
– Пять минут, – сказал конвоир от двери.
Я встала. Костя не отпустил руку.
– Людка. Одно слово. Тот, кого ты зашила. Он – что?
– Глава. Местный. Криминал. Его расстреляли свои.
– И ты его спасла.
– Да.
– Зачем?
Тот же вопрос. Все задают один и тот же проклятый вопрос. Зачем. Как будто у врача бывает «зачем». Как будто можно стоять над человеком, из которого хлещет кровь, и рассуждать – достоин он жизни или нет.
– Потому что он умирал, Костя.
– Перед тобой умирали и раньше. Не всех спасала.
– Не всех могла. Его – могла.
Он посмотрел на меня. Долго. Так, как смотрел, когда я лгала и он это видел.
– Ладно, – сказал наконец. – Ладно, Людка. Спасай. Но себя — тоже. Договорились?
– Договорились.
Я вышла. Дверь за мной закрылась. Щелк.
Костя не видел моего лица в коридоре. Не видел, как я прислонилась к стене и зажала рот рукой, и дышала через пальцы – рвано, неровно, со свистом. Не видел, как по щекам текло – не слезы, нет, я же не плачу, я разучилась, – просто вода. Физиология. Стресс. Гормоны. Что-то медицинское и объяснимое, что не имеет никакого отношения к тому, что внутри меня всё сжалось в кулак и этот кулак бил по рёбрам изнутри, и мне было страшно. По-настоящему, по-детски, до тошноты страшно.
За Костю. Не за себя – за него. Потому что я – функция. Я нужна. А он – заложник. Расходный материал. Гарантия с истекающим сроком годности. И если что-то пойдет не так – если я ошибусь, если откажу, если этот человек с пустыми глазами решит, что я больше не стою хлопот, – Костю уберут. Тихо. Быстро. Без бюрократии. Пуля в затылок на горной дороге, и тело – в ущелье, и никто никогда не найдет.
Я не могла этого допустить.
Я выпрямилась. Вытерла лицо. Пошла вниз – к нему.
Перевязки. Два раза в день. Утро и вечер. Это был мой ритуал, мой якорь, единственная структура в мире, который рассыпался. Я приходила. Снимала бинты. Осматривала швы. Меняла дренаж. Накладывала новую повязку.
Профессионально. Молча. Руки – стабильные. Лицо – маска.
Он лежал и смотрел на меня.
Каждый раз. Всю перевязку. Не на мои руки – на лицо. Как будто искал что-то. Как будто пытался прочитать шифр, к которому не подобрал ключ.
Я не давала ему ключ. Я была стеной. Гладкой, ровной, без единой трещины. «Температура?» – «Тридцать восемь и два». – «Пульс?» — «Семьдесят шесть». – «Боль?» – «Терпимо». Каждый раз – «терпимо».
Я могла бы вколоть ему обезболивающее – Вахид привез из города целый ящик. Но он отказывался. Каждый раз. «Терпимо», – и стиснутые зубы, и белые костяшки на простыне, и пот на висках.