Кровь зимы

Глава 24

Глава 24

Нить обожгла пальцы, дернулась, натягиваясь до предела, норовя выскользнуть:

— Значит, вы давно знакомы? — голос Белогора Кая узнала сразу.

— Да, господин дознаватель.

И этот голос тоже. Корноух! Значит, жив.

— И ты понятия не имел, кто она?

— Нет, господин дознаватель.

Нить налилась теплом, потяжелела, но Кая вцепилась в неё обеими руками. Она должна увидеть, что там происходит.

И она увидела.

Корноух стоял.

Ровно. Прямо. Руки прижал к бокам, глядит в сторону, поверх головы волхва. И эта поза даётся ему нелегко. Никогда он не умел проявлять смирение. Но терпит.

И потому кажется чужим.

Или это из-за одежды?

Одежда другая. Полотняная прямая рубашка и темные штаны. Пояса нет. Обуви тоже нет. Босые ступни выделяются на камне белым пятном. А пальцы на ногах шевелятся, выдавая желание сбежать.

— А что у вас о ней говорили?

— У нас не принято обсуждать соседей.

— Сколько тебе было, когда ты встретил её?

— Одиннадцать.

— Это…

— Это много. Там, у Стены, рано взрослеют.

Белогор сидел за столом. И без доспеха он казался совсем обыкновенным. Разве что черная латная рукавица бросается в глаза. Тяжелая. Большая. Такие не носят дома.

— Тебе уже приходилось бывать там?

— Нет. Тогда — нет. Близко подходил. В старых домах тоже случалось отсиживаться, но за Стену — нет. Потом вышел.

— Присаживайся, — Белогор указал на место напротив. — Ты знаешь, что в тебе есть дар?

— Нет, господин…

— Можешь и без этого. Слова ничего не значат, когда тот, кто их произносит, не вкладывает смысл.

— Слишком сложно, — Корноух бросил быстрый взгляд исподлобья. А глаза у него снова черные, яркие. И с отливом. Значит, у Каи получилось?

Вытянула погань?

— В твоем логове нашли книги.

— Это не запрещено, — Корноух опустился на край стула.

А комната небольшая. И пустая какая-то. Стол этот вот. Пара стульев. Обычных, а не как у неё. Лавка вдоль стены, на лавке груда чего-то… и зверь дремлет поперек порога. Тот ли, что сопровождал Белогора? Окно тоже есть. За ним темнота. И кругляш светящегося камня на столе кажется ещё более ярким. Там, в тенях, скрывается шкаф или что-то вроде, но что в нём — не разглядеть.

Да и не содержимое шкафа Кае интересно.

— Нет. Скорее странно. Зачем книги такому, как ты?

— Ну да, такому как я надо валять шлюх и…

— Без этого, — перебил Белогор, но куда более спокойным тоном. — Я просто пытаюсь понять, кто ты…

— Ещё один потерянный наследник?

— Это была бы слишком уж большая удача, — Белогор провел перчаткой по столу. — Нет, твоей крови нет в базе пропавших. Но я, если ты не против, закажу расширенный анализ.

— А если против?

— Это была фигура речи. Кстати, твоя матушка ведь служила при доме Чернобуровых?

— Да. Но это ничего не значит. Она… — Корноух напрягся. — Просто служила. Шила. Вышивала. Отец был егерем. Хаживал на ту сторону. Потом он погиб. Нас выгнали.

— Ну да… выгнать отличную вышивальщицу — это именно то, что обычно делают. Особенно при наличии у неё одаренного ребенка. У тебя ведь и сестры есть?

— Они ничего не знают! Они с белобрысой не знакомы!

— Забывай это слово. Скопины могут и оскорбится, потребовать твою голову…

— Так отдайте, — Корноух потер шею и вздохнул. — Какая теперь разница, кому. И я правду говорю. Я не особо знаю, что там приключилось. Я помню, как мы жили. И то смутно. Дом. Хлеб нормальный. Розы. Сад какой-то. И всё было хорошо. Отца не стало и вот… переехали. Куда? Зачем? Кто ж передо мной отчитываться стал бы? Помню, что мне не нравилось. И били меня. Поначалу крепко так били. А потом уже Крыс подобрал. Он с прибабахом таким конкретным был, порой и вовсе не всебешный, но не злой. Вот… ну я при нём крутился. Сбегать куда, забрать, отнести и обратно. Помочь, коль надо. Мамка… ей это всё тяжко далось. Сперва что-то пыталась, делала… шила, вышивала, но… она слабая. А там ещё ветра. Поют-поют… тут вы, небось, и не слышите, как они поют. У них голоса ласковые, в голову пробираются.

— А когда проберутся, то и не вытряхнуть, — произнёс Белогор задумчиво. И сам встал, отошел куда-то, чтобы вернуться. — На вот. Да сиди уже. Поешь. Не кормили?

Корноух мотнул головой, правда, не понять, это он соглашался или наоборот.

— С голосом зимы не всякий справиться способен, — Белогор поставил доску с ломтями черного хлеба, ломтями мяса и сыром. Сам разломал ломоть хлеба и протянул половину. — Женщина, которая привыкла к другой жизни…

— Сломалась, — от хлеба Корноух не отказался. И правильно. Там, у Стены, быстро учишься понимать, что хорошей едой не бросаются. — А тут ещё младшая приболела… они ж тоже… дети совсем. Денег нет… были, но… украли. А мамашка тут как тут. И давай в веселый дом… как же, мамка, пусть и не девочка, но чистая, красивая, себя смотрела. На таких спрос всегда. А чтоб легче было, так и поднесла зелье. Вот и… пошло, значится.

Тихо.

И страшно. Там, раньше, он никогда не говорил о семье. А Кая не спрашивала.

— Мы к Крысу ходили. На машину. Когда мамка совсем дурела, когда… одного раза нож взяла, чтоб себя, и сестер тоже… и меня. Только силенок не хватило. Я её скрутил и к Крысу. А у него эта. Сидит, глазищи пялит. Она ничего не помнила. Вообще… я спрашивал, но…

— Пей, — на столе появились грубые чашки и глиняный кувшин. — Ясно. Вы познакомились. Подружились…

— Не то, чтобы… там не дружат. Там опасно друзей… просто вот… я за ней приглядывал. Она за мной. Сперва. Потом дорожки и разошлись. А тут увидел, что бежит… решил помочь. Спрятать. Ну и вы. Вот и всё.

Белогор кивнул и, взяв ломоть хлеба, положил сверху мясо и сыр, а потом протянул Корноуху. Гончая дернулась, посмотрела и, широко зевнув, отвернулась. Крыс же отказываться не стал.

Прикармливают?

Пускай. Он это понимает, но… хорошая еда — это хорошая еда.

— Что дальше делать собираешься?

— Дальше? — вопрос Корноуха удивил. — А что мне дальше делать? Я уже доделался, если так-то.

— Вариантов у тебя несколько. Первый — вернуться на улицу.

— А можно⁈

— Отчего нет? Ты ничего не нарушил. Селиться в старых домах никто не запрещает. Укрывать девиц — тоже, ты же опасался, что мы причиним ей вред?

Кивок. Осторожный такой. Недоверчивый. Еда едой, но куска хлеба маловато, чтобы Корноух доверием проникся.

— Так что претензий у Храма к тебе нет. У князя, сколь знаю, тоже. Поэтому хоть сегодня можем вернуть…