Кровь зимы

— Всем… по заслугам… всем воздай… ты должна.

Должной Кая себя не ощущала.

Да и в принципе, сомневалась, что стоит лезть в это дерьмо. Нет, в публичный дом она тоже попадать не планировала, хотя очевидно, что когда Крыса не станет, её попытаются затянуть.

И если не туда, то в ватагу. Разница не особо велика.

Так что…

— Слушай внимательно. Ты ведь знаешь, что другая, — теперь Крыс говорил быстро, и на губах его пузырилась слюна. — Всегда знала. Всегда понимала. Как понимала и то, что другие не примут твоей инаковости. И я помогал тебе прятаться. Притворяться. И мы оба даже поверили, что это ты такая же, как все… почти такая же.

Кожа Крыса была осклизлой.

И жёлтой. Особенно в морщинах. И ещё от него воняло. Кая знала этот запах. И с неудовольствием подумала, что он мог бы протянуть и подольше.

Если бы постарался.

Но стараться Крыс явно не желал.

— Ты свихнулся.

— Давно… я давно свихнулся. Ещё тогда, когда отвечал на поцелуй Карачуновой твари и мечтал сдохнуть там, отдать жизнь, чтобы у неё получилось… чтобы она добралась. Или потом уже… её голову выставили у ворот, чтобы люди могли поглядеть. Я тоже приходил. И плакал. Оплакивал… или позже, когда пытался выжить в этом дерьме… когда собирал машину, чтобы понять, как это происходит. Почему… карачуновы твари не из-за стены приходят. Они появляются тут. Из тех, кого эти сволочи выпили до дна. Поэтому и запрещено… указом запрещено доводить до края. Только некоторым закон не писан… некоторые думают, что умнее прочих… но рано или поздно, стена рухнет… она уже рушится, пусть они там и не видят. И не будут видеть. И я… я помогу этому.

Губы его раздвинулись.

Десны тоже пожелтели, но особенно — зубы. Передних не было, и клыки сдвинулись, искривились, будто пытаясь перекреститься. А ещё приобрели яркий оранжевый оттенок.

— А потом… потом, когда я увидел девочку… маленькую девочку… совершенно голую… покрытую кровью… сидящую на мёртвом снегу, но живую… он бы выпил взрослого человека за минуту… дарника — за пять. А ты сидела и глядела на тварей. Они — на тебя. И ваши глаза были одинаков белы… и они слушали тебя.

— Но… — пальцы коснулись шрамов. — Как…

— Я бы не стал вмешиваться. И не думал. Но ветка хрустнула. Ты обернулась. И ваша связь разорвалась. Твари напали. А дальше ты знаешь.

— Ты не говорил. Раньше.

— А зачем? Зачем, чтобы кто-то знал, что ты умеешь подчинять себе тварей?

— Я не умею.

— Пока…

— Совсем.

— Не ври себе, Кая. Если ты такая же, как все, то почему тебе не холодно за Стеной?

Он снова рассмеялся.

И глаза его, серые, пустые, полыхнули яростью. Она исказила и без того перекошенное лицо Крыса.

— Тогда… тогда мой шрам ожил. И я понял, что должен сделать. Сразу вдруг взял и понял… и мне стало так смешно, так радостно… — он потянулся к лицу и Кая не стала отшатываться. Пальцы коснулись её лба, скользнули по носу. — Карачуновой твари не пробиться за стену. Но ты… ты, та, в ком течёт ледяная кровь, сумеешь подойти. Сумеешь…

Он не договорил. Замер, вдруг уронив руку, пошатнувшись, прижимая ладонь к груди, будто что-то там, внутри тела, ожила. Главное, Кая чувствовала это.

И нахмурилась.

И рывком задрала грязную кофту, которую Крыс не снимал, кажется, последний месяц. Она положила ладонь на бок. Так и есть. Оно живое.

— В храм, — Крыс не стал её отталкивать. — Иди в храм… тот, который… на стыке… на границе с Белым городом. Каждый может войти. Через узорчатые врата тебя не пропустят, но сойдут любые… там все боги… твой род кланялся Перплуту. Поднеси ему дар. Кровь… Переплут глядит на обе стороны… попроси… прикроет. Поможет.

И замолчал.

Кая вздохнула, дотянулась до воды и сделала глоток. Тёплая вода казалась тягучей и донельзя мерзкой на вкус. Впрочем, как и обычно.