Ее истерзанные звери

Когда до меня долетает шлейф ее запаха, этот въевшийся аромат моего родителя и его спермы, внутри у меня ничего не колышется. Ни единой искры гнева. Ни вспышки ярости. Лишь тупая, серая пустота. Лишь мрак.

Мой голос звучит безжизненно, будто вырезанный из картона:

— Сегодня я ничем не мог помочь. Из-за кандалов.

Она замирает на пороге спальни, выискивая во мне признаки подступающей жестокости. Сглатывает.

— Что ж, это вообще-то задумывалось как наказание. Возможно, теперь ты поймешь, через что прохожу я.

В унылых тенях моего разума проскакивает оранжевый язычок пламени, высвечивая силуэт высохших, голых ветвей. Я опускаю стакан с виски на столик.

— Надеюсь, ты не хочешь сказать, что похищение моей племянницы у меня на глазах планировалось как наказание для меня.

Она делает шаг назад и снова сглатывает. Наперекор страху, ее писклявый голос звучит резко:

— Я разрешаю их снять.

Я храню молчание.

Франческа прокашливается:

— Утром мы уезжаем. Самое время навестить родителей в их загородном доме. Они хотят повидаться со мной перед возвращением в Мельбурн.

— Надо полагать, вы с отцом уже все спланировали.

— Ты прав.

— До или после того, как ты с ним переспала?

Она безмолвствует от потрясения. Не знаю, с чего бы, ведь сегодня она даже не пыталась это скрыть. Как, впрочем, и в любую другую ночь.

— Раз уж ты не пожелал консумировать наш брак, он предложил… а я согласилась.

Я усмехаюсь:

— Не надейся, что это тебя как-то защитит. Он попользуется твоим телом, а когда новизна сотрется, вернется в объятия одной из своих любимых любовниц. Так было всегда.

Ее голос срывается на яростный крик:

— Ты не имеешь права говорить о подобных вещах! Только не после того, что ты сотворил!

Я поднимаюсь на ноги:

— Где ключ?

Она тянется к тонкой цепочке на шее и извлекает ключ из ложбинки между грудей. Когда она швыряет его, я перехватываю его на лету и отпираю кандалы, аккуратно опуская их на стол.

Сила возвращается, точно угасающая свеча, которая вдруг вспыхивает с треском. Мне приходится силой проталкивать магию вверх, прямо в пустые глазницы. На мгновение она приливает туда, формируя новые глазные яблоки, и веки с легким щелчком распахиваются над ними. Сначала перед глазами встает белая пелена, но затем она рассеивается, и проступают очертания темной комнаты, озаренной лишь тлением углей в камине.

Франческа стоит передо мной, нахмурившись и заняв оборонительную позицию, пальцы судорожно сжимают края халата.

Но мое внимание отвлекает кое-что у нее за спиной.

Я ловлю собственное отражение в позолоченном зеркале на противоположной стене. И внезапно не узнаю человека, который смотрит на меня оттуда. Пожалуй, я никогда его и не знал. Рука сама собой тянется к щеке, касаясь кожи под правым глазом. Тонкие шрамы от отцовских когтей. Старая боль пульсирует в глубине глазниц. Иногда я все еще чувствую фантомные боли, но чаще всего просто их не замечаю.

— Ему следовало покончить со мной в тот же день, знаешь ли, — негромко произношу я. — Никто бы не стал его останавливать. Но ему этого показалось

недостаточно

. Боль, которую он причиняет, всегда расчетлива. Он надеялся на долгую, мучительную смерть, которая растянется на годы. Такова была его… надежда.

А потом Коса и Дикарь нашли меня, беспомощно лежащего под проливным дождем. И они изменили все. Коса познакомил меня с Эко, и эта полярная акула научила меня видеть заново. Поначалу я был никудышным учеником, но в конце концов благодаря терпению обоих акул я все освоил.

Я и не знал, что звери способны на такое терпение. Что самцы могут проявлять столько мягкости и понимания к израненному подростку.

Лишь годы спустя я выяснил, что он — истинный матери Аурелии. Это знание потрясло меня в ту ночь на пляже, когда Афина Костеплет умерла на руках у Эко.

Мой наставник, зверь, сделавший мне бесценный подарок, тоже имел свою Регину. И он оплакивал ее утрату так, словно любил всем сердцем.

— Он поступил так, как считал правильным на тот момент, — цедит сквозь зубы Франческа. — Это было его право как отца.

Я уже почти забыл, что она до сих пор здесь стоит. Значит, она слышала историю о том, как у меня забрали глаза — скорее всего, из сплетен, потому что никто из слуг не докладывал, чтобы она расспрашивала об этом во время своих дотошных допросов.

— Защищать свое потомство — это тоже обязанность отца, — отзываюсь я все тем же мертвым голосом.

— Не смей дурно говорить о нем после того, как он принял тебя обратно, — произносит она, брезгливо кривя губы. — Он вовсе

не обязан

был этого делать.

И ценой, которую он затребовал, стало то, что я сам наложил на себя проклятие. Мой дракон расправляет крылья и недовольно фыркает. С возвращением силы он свирепо косится на меня, и обрывки воспоминаний о давно минувших временах вновь проносятся в уме.

Терзания. Это все, чего он от меня хочет. Вот только мертвец ничего не чувствует.

Я разворачиваюсь и направляюсь к выходу из покоев.

— Куда это ты? — требует ответа она.

— Пойду обойду дозором наши земли, — бросаю я. — На рассвете буду готов к отъезду, как ты и просила.