Страница 148 из 190
Глава 88
Глава 84
Ксандер
Skin and Bones — David Kushner
Среди ночи меня будит собственный чуткий слух: тихий — но для моих ушей оглушительный — стон Аурелии заставляет меня мгновенно насторожиться. Во сне я повернулся лицом к большой кровати, и если я сейчас открою глаза, то они осветят всю комнату, поэтому я лежу зажмурившись и внимательно прислушиваюсь. По напряжению в ее горле я понимаю, что она пытается не шуметь. Еще я слышу резкий вдох Косы и его учащенное сердцебиение.
Лайл и Дикарь по-прежнему крепко спят, их ровное и медленное дыхание свидетельствует о глубокой фазе медленного сна.
Любопытство просто сжирает меня. Прямо-таки гложет изнутри, так что я слегка приоткрываю одно веко, иду на чистый риск.
От увиденного у меня так и текут слюнки. Глаза Косы закрыты, голова запрокинута, пока Аурелия постанывает, насаживаясь ртом на его пирсингованный член; нижние перекладины его «лестницы Иакова» поблескивают в луче света из моего глаза. Аурелия устроилась в идеальном для моего обзора ракурсе: она устроилась между разведенных ног Косы, а ее собственные длинные ноги свисают с края постели. Дыхание Косы становится прерывистым, пальцы запутались в ее темной копне волос. Она заглатывает его на всю длину, принимая до самого основания, балансируя на грани рвотного рефлекса, а затем подается назад и слизывает влагу сбоку.
Именно в этот момент она замирает, ведь ее открытые глаза замечают свет из моих.
Но она не останавливается. И взгляда от меня тоже не отводит. Словно зная, что это для меня чистая пытка, она шире приоткрывает рот, демонстрируя язык, который плавно очерчивает ствол Косы, и металл пирсинга отражает теплое золотистое сияние моих глаз. Поймав мой взгляд, она продолжает в том же духе, скользя ладонями по голому прессу Косы, слегка царапая кожу ногтями. Эти пухлые губы обхватывают головку, а затем она поддевает кончиком языка его «принца Альберта». Я медленно выдыхаю, борясь с искушением приподняться, чтобы рассмотреть их получше. Шелковая сорочка задралась на ягодицах, обнажая кожу. Хотя я и раньше видел ее тело, бредил им, этот миг кажется невероятно интимным, и я уже представляю, как подползаю к ней сзади, покрываю поцелуями прекрасные бедра и нахожу ее влажной и податливой. Комнату заполняет ее дурманящий, пьянящий аромат, который манит меня к себе.
Я и сам не замечаю, когда успел полностью открыть глаза, но сейчас они распахнуты, а я мертвой хваткой вцепился в собственный член. Глаза Аурелии впиваются в мои, улавливая это сияние и возвращая его мне назад. Веки соблазнительно прикрываются, когда она выпускает член Косы изо рта и снова пускает в ход свой греховный язык. Я не могу отвернуться и ничего не могу поделать со своим твердым, как обсидиан, членом, который пульсирует в такт бешеному сердцебиению. Я провожу ладонью по всей длине, натыкаясь пальцами на новое золотое эрекционное кольцо, и воображаю, как вхожу в нее, чувствую это восхитительное влажное тепло и слышу стоны, срывающиеся с идеальных губ, когда я заполняю ее целиком.
Она двигается на Косе быстрее, цепляясь за него и тихонько постанывая, пока он тянет ее за волосы. Она принимает его все быстрее и быстрее, и моя собственная рука движется в такт, а дыхание превращается в прерывистый хрип. Яйца сводит, требуя разрядки. Разрядки внутрь
нее
. Коса издает звук чистого наслаждения и закидывает голову еще сильнее, когда она плотно сжимает губы.
— Аурелия, — выдыхает он, изливаясь ей в рот.
Ее горло дергается, когда она жадно сглатывает все до капли, на лице написан чистый восторг, и каждый влажный глоток отдается в моих ушах сладостной песней. Когда он кончил, Аурелия медленно отстраняется, заставляя его вздрогнуть, собирает губами последние капли и отчетливо сглатывает. Коса открывает глаза и садится, бережно помогая ей переползти к нему. Они страстно целуются, он держит ее за лицо, она — за плечи, и они буквально пожирают друг друга, словно провели в разлуке целую вечность.
Пожалуй, это чувство мне знакомо, ведь даже те дни, когда она не находилась постоянно рядом со мной, тянулись для меня бесконечно. Теперь я вижу все в истинном свете.
Ее розовый язычок проскальзывает к нему в рот, и я взрываюсь прямо в ладонь, из последних сил стараясь не издать ни звука, пока мысль о ее губах разрывает меня на части. Не знаю, слышат они меня или нет, черт, в данный момент мне уже плевать, но в итоге она устало ложится поверх Косы, и вскоре они оба засыпают.
Я лежу неподвижно еще какое-то время, просто ради подстраховки, прежде чем подняться и направиться в ванную.
* * *
На следующее утро, когда все уже оделись, в глазах Дикаря вспыхивает зловещий огонек, и он заводит с Аурелией мысленный разговор. В ее глазах-самоцветах на миг проскакивает неуверенность, но затем она кивает.
— Ты обязан беспрекословно выполнять приказы Дикаря, — говорит она мне.
Блядь.
Дикарь перехватывает золотую цепь из рук Аурелии и скалится.
— На четвереньки, ящерица, — с ненавистью рычит он.
Я опускаюсь на колени и едва успеваю коснуться руками пола, как безумный волк бросается к лестнице. У меня есть от силы полсекунды на моральную подготовку, прежде чем я вписываюсь лицом в пол, после чего кубарем лечу вниз, с глухим стуком пересчитывая спиной одну ступеньку за другой. Футболка задирается, и я чувствую каждый чертов деревянный выступ, точно удар под дых.
Дикарь огибает лестничный пролет и несется по коридору с какой-то мифической скоростью, на ходу выкрикивая:
— Дорогу бешеному волку!
А мне остается только скользить по линолеуму, сдирая кожу до мяса и издавая жуткий, омерзительный скрип.
Звери шарахаются в стороны: одни рычат при виде меня, другие восторженно улюлюкают. Я даже не пытаюсь сгруппироваться и встать на четвереньки — скорость слишком высокая, да и это принесет нам обоим удовлетворение только в том случае, если я истеку кровью.
Дикарь закладывает вираж на углу, и вместо того чтобы перемахнуть через перила и срезать три лестничных пролета, он тащит меня по ним самым жестким для меня способом. На повороте я бьюсь головой о балясину первого ограждения, переворачиваюсь под тяжестью собственного веса и на полной скорости лечу по ступеням навзничь. На середине пролета кожа наконец лопается, и эта жгучая боль кажется сладкой и жестокой, когда следующие ступеньки бьют ровно в те же ссадины.