Страница 72 из 74
Глава 22
Дальнейший вечер слился для Чана в одно сплошное очень тёплое действо. Посередине круга горел костёр, в который подкидывали дрова. Люди вокруг него рассказывали истории, часть из которых он понимал, другую часть ему переводил Гису, а третья часть так и сгинула не понятой.
Кто-то периодически доставал гитару и низким мелодичным голосом пел странные русские песни, наполненные тоской, но вместе с тем каким-то упрямым оптимизмом. В такие мгновения Чану казалось, что он смог даже прикоснуться к загадочной русской душе.
Сумерки совсем накрыли лагерь, и небо усыпали сотни звёзд. Но главное, что никто не боялся. Тут, на краю обитаемого мира, эти люди чувствовали себя совершенно спокойно. И Чан тоже проникся всеобщей атмосферой. Если ещё днём он не мог себе представить, что они не вернуться в постоянный лагерь, то сейчас был даже рад этому.
Стакан с прозрачной крепкой жидкостью периодически доходил до него, но состояние не ухудшалось. То ли он научился правильно пить, то ли просто это происходило через нужные промежутки времени.
Он просто сидел и наслаждался происходящим, размышляя о своих ощущениях, впечатлениях и открытиях.
Раньше он думал, что русские — это такие суровые люди, которые никогда не улыбаются, а следуют по жизни угрюмо, неся на себе печать чего-то мрачного. Но на деле всё оказалось совсем не так. Это очень дружелюбные люди, которые не улыбаются, словно идиоты, на любое слово. Нет, они делают это только к месту и очень искренне.
Вот, наверное, что стало главным открытием Чана — тотальная открытость и искренность этих людей. Понятно, что все люди разные, и русские тоже все разные, но те, с кем он сейчас отдыхал, все были такие.
На костре сначала появился огромный котелок. Когда его содержимое согрелось, Анатолий объявил:
— Господа, кто желает?
— А что это? — поинтересовался Чан, поняв, что проголодался до жути.
Свои трофеи в части хлеба и сала он отдал в общий котёл, когда вернулся с «охоты на кабана».
— Настоящий русский борщ.
— Пожалуй, попробую.
Он взял глубокую тарелку и принялся накладывать туда жидкую похлёбку. Живот отчаянно просил побольше.
— Смотри, аккуратнее, — проговорил Гису, внезапно появившийся рядом, словно соткавшийся из темноты, окружающей лагерь.
— А что такое?
— С борщом не переборщи, — ответил на это Хегай, и все вокруг хохотнули.
Чан посмотрел в тарелку и понял, что действительно был близок к тому, чтобы переборщить, и не оставить ничего другим. Он извинился и отсел обратно на своё место. Мысли приятно плыли, тьма вокруг скрывало окружающее. Видно было лишь костёр, да стенки некоторых палаток, выхватываемые из тьмы трепещущим пламенем.
Приятно и чертовски необычно.
— Гису, а где мы будем спать? — спросил он силуэт, усевшийся рядом с ним.
Но это оказался не Гису, а егерь Вадим.
— Ваша палатка вот эта — справа, — проговорил он, указав на самую близкую и небольшую. — Если хочешь хорошенько выспаться, не засиживайся, иди спать. Утром солнце живо выкурит тебя из палатки.
Чан кивнул, но продолжил сидеть. Ему почему-то не хотелось, чтобы этот волшебный вечер завершался.
Но в какой-то момент его всё-таки сморило.
Проснулся Чан рано и по ощущениям с разбитой головой. Причём, в прямом смысле этого слова. Но ощупав голову, никаких ранений на ней он не нашёл. Зато понял, что боль идёт изнутри черепа. Ну да, последствия вчерашних возлияний.
С трудом он разлепил веки и огляделся. В палатке Чан был один. Странно, он даже не помнил, как тут оказался. Впрочем, это неважно.
Язык категорически отказывался отлипать от нёба. Необходимо было срочно что-нибудь выпить. Подошёл бы даже этот вчерашний борщ.
Чан поднялся, и пошатнулся. Ему казалось, что он до сих пор находится под воздействием выпитого вчера. Ощущения были очень странные.
Зато он вспомнил, как закончился для него вчерашний вечер. Ему не было плохо, но в какой-то момент он стал буквально вырубаться, едва не падая в костёр. По крайней мере ему так казалось. Это не осталось не замеченым и его под руки привели к палатке, заставили разуться и залезть в спальник.
Но это оказалось не всё.
Вспомнив ещё одну деталь, Чан выдавил из себя улыбку. Стоило ему лечь, как мир вокруг решил закружиться. Но ненадолго. Внезапно за тонкой стенкой палатки захрюкало что-то громоздкое. Чан дёрнулся, но тут же успокоился, потому что кабан, какой бы он ни был дикий, не будет ржать после того, как хрюкнет.
Затем с другой стороны палатки послышался медвежий рык, но и он оказался сдобрен хохотом. Чана пытались разыграть. С этой мыслью он и отрубился мертвецким сном.
Помнил он всё это смутно, не исключая, что всё это было во сне. С другой стороны, и сорока с белкой могли привидеться ему во сне. И вообще, сколько он уже здесь? Когда начнётся охота? Или она уже идёт?
Но сейчас важно было не это. Нужно было добыть хоть какой-то жидкости.
Чан выбрался из палатки и увидел Гису, одиноко сидящего возле практически потухшего костра в первых лучах встающего солнца.
— Есть пить? — спросил его Чан, причём, по-русски, совершенно не отдавая себе в этом отчёт.
— Рассол под твоей правой рукой, — негромко ответил Гису.
— Рассол? — не понял его Чан, но оглянулся и увидел банку с немного мутноватой жидкостью.
Открутив крышку, он попробовал жидкость на вкус, но ничего особо не понял, кроме того, что она была солёной. После это он жадно присосался к банке и выпил практически до дна.
Как ни странно, голова прояснилась, сухость во рту ушла, а боль внутри черепа отступила.
— Ого, это такое лекарство? — спросил он у Гису.
— Да нет, так лёгкий устранитель симптомов. Насчёт лекарства не советую спрашивать у русских, проще переболеть.
— А почему не спросить? Особенно, если есть действенное средство?
— Пойми, неправильный опохмел ведёт к длительному запою, запомни это.
Чан ничего не понял в который раз, но послушно кивнул.
Ещё он заметил, что Гису сидит довольно печальный и смотрит куда-то вдаль без чёткой цели. И только сейчас Чан задумался о том, ложился ли Хегай спать, или так и сидел тут, глядя, казалось в самого себя.
— Что-то случилось?
Ему показалось, что Гису хочет ответить, но тот вместо этого взял кусок чёрного хлеба, из специальной термосумки достал шмат сала и отрезал от него несколько тончайших кусочков, которые положил на хлеб.
Затем посмотрел на Чана и спросил:
— Если будешь, то сам себе бутерброд делай.