В водовороте волн

Двадцать девять

Вода стекает с ее мокрых волос, одна капелька скатывается по щеке и задерживается в уголке пухлых губ.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашиваю я, подходя ближе, и ее взгляд опускается вниз по моему телу. Я еще не ушел, чтобы принять душ, хотя мне это было необходимо.

— Хорошо, — выдыхает она.

— Кажется, у нас проблема, — говорю я ей, протягивая руку вперед, чтобы мои пальцы зацепились за узел, который она завязала у себя на талии.

— Правда? — она не двигается, но ее грудь вздымается от дыхания, на щеках расцветает красивый румянец.

— Да, — соглашаюсь я.

— В чем дело?

— Ты ушла в душ, маленькая лань, а я понял, что не могу насытиться тобой. Я обладал тобой, пробовал тебя на вкус, слушал, как ты распадаешься на части, снова и снова, — я стягиваю узел, наблюдая, как он распускается и распахивает халат, обнажая под ним ее обнаженную кожу, все еще влажную после душа и блестящую.

— И мне нужно больше.

— Торин, — шепчет она, отступая назад, когда я подхожу, прижимая ее спиной к стене, — Они ждут нас внизу.

— Рути повела Харпер покормить цыплят.

— А как насчет Ретта?

— К черту Ретта, — рычу я, целуя ссадину на ее щеке, а затем шрам, пересекающий бровь.

Ее рука опускается мне на затылок, когда мой рот находит ее нежную шею, губы опускаются на трепещущую точку пульса.

— Скажи мне, что останешься со мной сегодня вечером, — шепчу я ей в шею, моя рука скользит вниз по изгибу ее тела, прежде чем скользнуть по ее бедру, позволяя моим пальцам погрузиться в пухлую плоть ее задницы.

— Мы не можем, — заикается она, наклоняя голову набок, чтобы я мог приблизиться к ней.

— Почему нет, маленькая лань?

— Харпер, — хнычет она, когда я обхватываю ее другой рукой и поднимаю, заставляя ее обхватить ногами мою талию.

— Тогда я останусь с тобой, — говорю я ей. — Харпер меня не увидит.

— Тор, — хнычет она, когда я позволяю ей почувствовать, какой я чертовски твердый под джинсами.

— Скажи «да».

Я прижимаюсь бедрами к ее обнаженной киске, ее мягкость ко всем моим твердым краям успокаивает этот глубокий жар внутри меня.

— Это принуждение, — стонет она, когда я снова двигаюсь.

— Это так, — соглашаюсь я, — Но если мне придется использовать твою очень нуждающуюся киску против тебя, чтобы получить то, что я хочу, я это сделаю. Нет ничего, на что я не пошел бы, чтобы иметь возможность погрузиться так глубоко в это тугое влагалище, что ты будешь чувствовать меня там несколько дней; ничего такого, чего я не готов сделать, чтобы иметь возможность обнимать тебя после и просыпаться с тобой рядом.

Мой член пульсировал за молнией моих джинсов, отчаянно желая ощутить вкус ее горячей киски и потрахаться, моя сдержанность в этом почти отсутствовала.

Она стонет, когда я изгибаюсь и терзаюсь о нее, мои зубы касаются ее пульса, пока я жду ответа.

— Скажи «да», — повторяю я и толкаюсь, как надо, с таким нажимом, что она вскрикивает.

— Да, хорошо! Пожалуйста, — стонет она.

— Чего ты хочешь? — спрашиваю я с торжествующей улыбкой.

— Сделай так, чтобы перестало болеть, — умоляет она.

Я мягко опускаю ее на пол, и ее разочарование заметно по складке, которая образуется между ее бровями. Эта женщина собиралась усвоить одну вещь: не будет ни единого раза, когда я позволю ей уйти неудовлетворенной. Я буду есть ее киску, как изголодавшийся мужчина, трахаться в это тугое тело, пока она не кончит всем телом на мой член, и доставлять ей удовольствие на блюдечке с голубой каемочкой, снова, и снова, и снова.

Я буду владеть этим телом.

Я опускаюсь на колени у ее ног, хватаю ее за одно колено и перекидываю ее ногу через свое плечо, чего достаточно, чтобы она потеряла равновесие и ударилась спиной о стену немного сильнее, чем я ожидал. Но она не жалуется, особенно когда я наклоняюсь вперед и прижимаюсь ртом к ее влажной киске, наслаждаясь ее возбуждением и потребностью во мне.

Я облизываю, сосу и пробую на вкус все, что у нее есть, проникая в нее языком, прежде чем позволяю ему скользнуть вверх по ней полностью и коснуться набухшего розового клитора. Она двигает бедрами напротив моего рта, постанывая, когда ее ногти впиваются в мою кожу головы там, где она держит мои волосы, словно удерживая на месте.

Она и не подозревала, что нет другого места, где я предпочел бы быть прямо сейчас.

Я дразню ее вход пальцем, улыбаясь напротив ее киски, когда она издает долгий, глубокий стон и пытается надавить на него, нуждаясь в проникновении.

— Вот так, детка, — я облизываю ее, — Оседлай мое лицо, ты такая чертовски красивая, когда делаешь это.

— Торин, — выдыхает она, когда я проникаю в нее пальцем и возвращаюсь к боготворению ее прелестной киски, возбуждая ее и чувствуя, как она начинает сокращаться у меня во рту и вокруг пальца.

Я добавляю второй палец, вводя его в нее, когда она полностью отдается мне.

— О боже, — стонет она, покачивая бедрами, когда входит в меня, выпивая все до последней капли удовольствия, и только когда я чувствую, что она начинает успокаиваться, я позволяю ей прислониться к стене, осторожно опуская ногу и удерживая ее вес, когда она раскачивается.

Ее кожа красиво порозовела.

— Одевайся, — говорю я ей, устраиваясь на кровати и наблюдая, как она берет себя в руки и делает глубокий вдох.

— Ты убьешь меня, — шепчет она. — Но у меня нет одежды.

Она морщится, когда смотрит на свою испачканную одежду двухдневной давности, поэтому я указываю на сумку, которую бросил у двери перед тем, как войти.

— Имоджен внизу, — говорю я ей. — Она принесла тебе леггинсы и свитер.

— Она здесь?

— Оказывается, весь город беспокоился о тебе.

Она краснеет:

— Я была такой идиоткой.

— Теперь все закончилось, — я напоминаю ей.

— Я все еще не знаю, как тебя благодарить.

Она берет одежду и направляется в ванную.

— Это благодарность за спасение или оргазмы?

Она делает паузу, оглядываясь через плечо, когда в выражении ее лица появляется немного страстного озорства.

— И то, и другое?

Я хихикаю:

— Давай, маленькая лань, вернемся вниз.

Она исчезает за дверью ванной, чтобы одеться, а я ложусь обратно на матрас, думая о последних двадцати четырех часах и о том, как я хочу, чтобы это никогда не заканчивалось.