Бесконечная песнь

Я тоже обернулась, прислушалась, но нужды в том не было. Рев двигателя прорезал темноту и уверенно приближался.

Голод пробудился, и чудовище во мне нетерпеливо заворочалось, готовясь вырваться наружу. Машины означали людей, а люди означали еду. Я представила, как вонзаю зубы в их шеи, как горячая кровь наполняет мой рот, и почувствовала, как удлиняются клыки, а из горла вырывается жадный рык.

– Прячьтесь, – сказал Кэнин, проходя мимо меня. Я дерзко оскалилась на него, но господин уже повернулся ко мне спиной и ничего не заметил. – Уйдите с дороги, оба, – продолжил Кэнин, а шум двигателя меж тем становился все громче, сквозь деревья блеснули огни фар. – Никто не рискнет остановиться, встретив трех незнакомцев ночью на пустынной дороге. Лучше пусть они увидят одинокого невооруженного путника, а не всех нас. – Его голос стал жестче. – Уйди с дороги, Эллисон.

Шакал уже шагнул на обочину и растаял в темноте. Кэнин даже не смотрел на меня, его вниманием завладели приближающиеся огни. Рыкнув, я сошла с дороги и скользнула за ствол огромного изгибистого дерева. Я ждала, Голод терзал меня изнутри, а демон наблюдал за происходящим с еле сдерживаемой жаждой насилия.

Огни становились все ярче, и вот из-за поворота появился некогда белый фургон – теперь в нем было больше ржавчины, чем металла. Кэнин шагнул вперед, взмахнул поднятыми руками – машина неслась вперед, купая его в свете фар.

Она не сбавила ход. Она помчалась прямо на Кэнина, набрала скорость, и из пассажирского окна высунул голову сурового вида человек. Ухмыльнувшись, он поднял тусклый черный пистолет, целясь в незнакомца на дороге.

Прогремело несколько выстрелов, темноту пронзили белые вспышки – Кэнин отскочил назад. Под улюлюканье и грубый смех фургон пролетел мимо, и тут мое внутреннее чудовище с ревом вырвалось наружу.

Выхватив из ножен катану, я выскочила из своего укрытия, как раз когда фургон подъезжал ко мне. Когда он проносился мимо, я бросилась вперед, целясь в шину переднего колеса, прорезала резину и металл – раздался пронзительный металлический звук, полетели искры. Фургон бешено завилял, заскрежетал по асфальту и врезался в дерево.

Я бросилась к нему, ослепительный Голод жидким огнем струился по венам, в голове злобно вопило чудовище. Водитель и человек с пассажирского сиденья лежали в осколках ветрового стекла, окровавленные и неподвижные, но тут распахнулась боковая дверь, и из нее выскочили еще двое, оба с ружьями – и притом большими. Первый, увидев, что я направляюсь к нему, неверным движением поднял свое оружие. Сверкнул мой меч, и человек закричал, а ружье упало на асфальт вместе со стискивающими его руками. Второй в ужасе выругался и попытался убежать. Он успел добраться лишь до опушки леса – я набросилась сзади и вонзила клыки ему в шею.

Рот наполнился горячей, пьянящей кровью. Зарычав от наслаждения, я растворилась в этом ощущении; человек в моих руках обмяк. Почему я раньше смущалась этого? Я уже не помнила.

– Ну просто великолепно. Было четыре человека. Теперь двое мертвы, и еще у одного кровь хлещет, как из прохудившегося шланга. – Холодный сердитый голос нарушил мой экстаз.

Я подняла голову – теплая кровь стекала по подбородку – и увидела Кэнина и Шакала, стоящих у смятых останков фургона. Кэнин рассматривал безрукого – тот почти лишился рассудка, извивался на асфальте, стеная и всхлипывая, но Шакал смотрел на меня – со смесью насмешки и отвращения.

– Нет-нет, обо мне не беспокойся, – заметил он. – Не стесняйся, ешь своего кровяного мешка. Я все равно не так уж голоден.

Я сглотнула, втягивая клыки, и почувствовала слабый укол вины. Кэнин и Шакал тоже были голодны, а я заграбастала единственный годный источник пищи. Вампиры не кормятся от трупов, даже от совсем свежих. Пить кровь трупа – все равно что пить кровь животного, это не удовлетворяет Голод. Не говоря уже о том, что большинство вампиров находят это омерзительным. Добыча должна быть человеком, и она должна быть жива, это один из древних загадочных вампирских законов. Один из тех законов, которые просто не положено обсуждать.

Развернувшись, я вытащила свою жертву на дорогу, к Шакалу, наблюдавшему за мной с недовольным любопытством.

– Держи, – сказала я и толкнула человека к нему. Мужчина безвольно распластался на асфальте. – Этот вроде еще дышит. Я уже наелась.

Шакал скривил губы.

– Мне не нужны твои объедки, сестра, – сказал он надменно.

Я улыбнулась в ответ:

– Хорошо. Тогда я могу с ним закончить?

Шакал бросил на меня убийственный взгляд, шагнул к человеку и рывком поднял его на ноги. Голова у мужчины вяло откинулась назад, шея была вся в крови, и Шакал вонзил клыки с другой стороны его горла. Я посмотрела в сторону фургона – там Кэнин осторожно устраивал на асфальте безжизненно обмякшего безрукого. Кровь из его обрубков больше не шла, кожа побледнела. Интересно, сколько Кэнин смог из него вытянуть, прежде чем тот умер? Скорее всего, немного, но даже это лучше, чем ничего. Надо было отрезать ему только одну руку. Или, может, ступню. Чтобы не убежал.

Где-то в глубине души я содрогнулась, ужаснувшись себе и своим мыслям. Прежняя часть меня, та Эллисон, в которой еще оставалось что-то человеческое, вопила внутри меня, что это неправильно, что я не должна быть такой.

Но ее голос был слабым, еле различимым. Я поежилась, и чудовище похоронило этот голос под холодным безразличием. Слишком поздно, подумала я, чувствуя, как мое нутро снова охватывает блаженное онемение. Я знала, кто я. Сочувствие, сострадание, сожаление – всему этому нет места в жизни вампира. Прежняя Эллисон была упрямой, она ушла далеко не сразу, но теперь я слышала ее голос все реже и реже. Когда-нибудь он вовсе исчезнет.

Вновь обретя вампирское равнодушие, я бросила взгляд на своего господина. Кэнин отошел от мертвого человека и теперь всматривался в темный салон фургона. По лицу его пробежала тень боли, но потом черты снова разгладились. Мне стало любопытно, я подошла и заглянула внутрь машины.

В фургоне было еще одно тело. Молодая женщина, лишь на пару лет старше меня, в запачканной белой рубашке. Ее руки были связаны спереди, она лежала, привалившись к стенке фургона, и шея ее была вывернута под неестественным углом. Кудрявые золотистые волосы падали ей на лицо, а остекленевшие голубые глаза смотрели в пустоту. О нет. Это была невинная пленница. И все из-за меня.

На мгновение мне стало дурно. Казалось, глаза мертвой девушки буравят меня с немым обвинением. Я убила ее. Пусть я не вскрыла ей горло и не отрезала ей голову – она все равно погибла из-за меня.