Страница 23 из 31
И вот теперь Алеша лежал, раздетый донага и растянутый за руки и за ноги, словно апостол Андрей на кресте, на каком-то жутком железном столе с кольцами-кандалами по углам. Кандалы стискивали Алешины щиколотки и запястья – однако не слишком туго. Явно предназначались для тех, кто был старше годами и шире в кости, чем ученик музыканта. А когда Алеша скосил глаза, то увидел свою одежду – кучей сваленную на полу чуть поодаль. Казалось, что его тулуп и камзол сами собой шевелятся, озаряемые багровыми, как в преисподней, огнями.
И всё же – Алеша явственно ощущал боль в руках и ногах от впивавшегося в них железа. Чувствовал голой спиной шероховатую ржавую поверхность стола, который словно бы нагревался. И чуял густой, как овсяный кисель, смрад: вонь свернувшейся крови, едкий запах раскаленного железа, прогорклый дух много раз нагревавшегося масла. Еще с тех времен, когда он был поваренком, Алеша все эти ароматы помнил.
«Я не умер», – подумал он. И эта мысль не принесла ему никакого облегчения. Ибо он сумел повернуть голову. И узрел на длинном столе сбоку от лежака, на котором его растянули, целый строй жутких приспособлений: глазной выдавливатель; пресс для сплющивания черепа; огромные железные крючья в форме кошачьих когтей – для сдирания с костей живой человеческой плоти; кривые ржавые пилы и тиски с винтами. Алеша видел когда-то изображения всей этой адской машинерии в одной старинной книге, принадлежавшей мэтру. И хорошо запомнил, для чего ужасающие инструменты предназначались.
А рядом со всем этим стоял рыжий немец – в длинном кожаном фартуке, повязанном поверх бархатного камзола. В правой руке колдун сжимал щипцы с длинными деревянными рукоятями. И держал концы эти щипцов, уже раскалившиеся докрасна, над открытым огнем небольшой печурки. А в левой руке чернокнижника поблескивал хрустальный графин со шнапсом – тот самый, на котором имелось изображение плывущего лебедя. Крышки в графине не было – она лежала тут же, среди выложенных в ряд пыточных инструментов. Но – Алеша понятия не имел: пил уже Иван Венедиктович из этого графина или нет.
– Вижу, мы можем поговорить, – кивнул немец, перехвативший Алешин взгляд. – И только от тебя одного зависит, насколько продолжительной и насколько неприятной наша беседа окажется.
И Алеша понял две вещи. Во-первых, по-русски колдун говорил слишком уж чисто и правильно – никаким обучением такого не добьешься. А, во-вторых, его, Алексея Вострикова, он не отпустит живым ни при каком повороте дела. Просто – если Алеша сразу скажет ему то, что он хочет услышать, чернокнижник не станет рассусоливать: убьет его быстро. Если же нет…
– Пощадите, господин немец! – заканючил Алеша, пустив в ход свой самый жалостливый, самый детский голос. – Не надо меня каленым железом, Христом Богом…
Он не договорил. У чернокнижника перекривило лицо, он выхватил щипцы из печурки и цапнул их раскаленными концами Алешину левую руку – чуть повыше локтя, с внутренней стороны, где находится самая чувствительная кожа. Несильно цапнул – надо было отдать ему должное: не вырвал кусок плоти из руки своего пленника, а просто ущипнул её.
3
Алеша услыхал такой громкий и пронзительный визг, какого ему не доводилось слышать за всю свою жизнь. Визг этот всё длился, тянулся на непереносимо высокой ноте – и лишь мгновения через три или четыре Алеша осознал: визжит он сам. Боль, поглотившая собой всё его существо, была такой, что он решил: ну, всё, теперь-то уж он точно преставится. Не перенесет истязания.
В нос ему ударил запах жареного мяса. И Алеша подумал – сам удивляясь неуместности подобной мысли: сейчас он похож не на святого апостола Андрея, а на цыпленка из клавесинной пьесы господина Рамо. Цыпленка, которого будут поджаривать до хрустящей корочки. Алеша снова скосил глаза и увидел, как на его руке набухает страшной багровостью сдвоенный рубец от щипцов. Колдун уже отвел их в сторону: приблизил к Алешиному лицу. А другой рукой поднес к своим ухмыляющимся устам графин со шнапсом. И сделал из него два больших глотка.
– Ну, – обратился он к Алеше почти что ласково, – ты еще о чем-то станешь просить меня именем Христа? Может, о том, чтобы я немного подправил тебе твой курносый нос? А, может, еще кое-что тебе подправить? Станешь не только играть на клавесине, но и подпевать себе тонким голоском!
И он плавным движением перенес щипцы к срамному месту Алеши, которое еще никогда не казалось ему самому мальчику жалким и сжавшимся.
– Пожалуйста! – снова заныл Алеша, и слезы сами собой хлынули у него из глаз. – Я скажу вам всё, что вы пожелаете. Только не терзайте меня!
Он чуть было ни прибавил опять: «Христом Богом молю»; да вовремя спохватился.
– Тогда вот тебе первый вопрос. – Немец опустил свои щипцы, но возвращать их к другим инструментам не поспешил. – Для чего ты пробрался сегодня в мой дом?
Алеша ответил, не медля – боясь, что иначе просто не решится это выговорить:
– Моя бабка – ведунья. И она говорила мне: колдуна можно лишить силы, если воткнуть нож ему в порог. Вот я и решил поквитаться с вами за смерть мэтра Корнеля. Я и ножик с собой прихватил! Вы ведь нашли его в моих вещах?
Колдун разразился хохотом, и Алеша перевел дух. Но уже в следующий миг щипцы вцепились ему в правый бок, ухватив кожу поверх ребер. И, хоть пыточный инструмент и успел уже чуть поостыть, боль была такой, что Алеша едва ни обмочился. А от его крика даже зазвенел хрустальный графин в руке колдуна – из которого тот сделал еще один глоток.
– Ты либо дурак, либо враль, каких свет не видывал, – без всякого гнева выговорил чернокнижник, и наконец-то отбросил щипцы – швырнул их к другим палаческим приспособлениям. – Ну, да ладно: в главном ты мне не соврешь. Иначе я тебя живьем в масле сварю. Так где твой мэтр хранил архив англичанина Ньютона?
Алеша знал, чем для него может обернуться дерзость. И всё же – он должен был выгадать время. А потому спросил:
– Хотите найти для себя новый источник богатства – неиссякаемый? Я ведь понял: в бумагах Ньютона говорится, как получить философский камень. Который якобы превращает неблагородные металлы в золото и позволяет жить вечно. Ради этого секрета вы лезете из кожи вон?