Дом чернокнижника

– Алеше до того хотелось про это разузнать, что у него даже ладони зудели от любопытства.

– Это – научные бумаги, – сказал мэтр. – Один умнейший англичанин – Исаак Ньютон – делал заметки, когда производил свои алхимические изыскания. И результаты этих изысканий – теперь здесь.

Алешу так поглотили воспоминания о том разговоре, что он вздрогнул от неожиданности, когда на Спасской башне начали бить куранты: наступила полночь.

Услыхал бой часов и немец-колдун. И как будто тоже удивился, что времени прошло уже так много. С недовольным видом он покачал головой и запахнул-таки свой плащ. Мороз крепчал, и, похоже, даже Иван Венедиктович это ощутил. Он еще раз окинул взглядом толпу вокруг – и Алеша опять прянул за людские спины. Однако предосторожность эта оказалась излишней. Колдун явно решил, что не дождется того, кто ему надобен. И, бросив еще один долгий взгляд на истерзанное тело Глебова, развернулся и пошагал от Лобного места прочь.

2

Они шли друг за дружкой не слишком долго. Если б Алешу не терзали гнев и голод, его нисколько не отяготил бы этот путь: по Ильинке до Маросейки, с которой они свернули в один из переулков, где обычно селились иностранцы.

Дом Ивана Венедиктовича оказался старым, зато каменным – не бревенчатым, в три этажа, нижний из которых утопал по середину окон в снегу. Свет ни в одном окне не горел. И немец, взойдя на крылечко, отпер входную дверь своим собственным ключом.

«Ну, хотя бы тут я словил удачу! – подумал Алешу. – Либо с ним в доме никто не живет, либо все уже спят беспробудно».

Он подождал, пока немец войдет и запрет за собой дверь. Почти сразу после этого заблистал свет в ближайшем к двери окошке: Иван Венедиктович явно зажег свечи в канделябре. А потом пошел с этим канделябром наверх – на второй этаж: Алеша наблюдал снаружи перемещение желтоватых огоньков.

Наконец, за одним из окон второго этажа они двигаться перестали – немец пришел, куда ему было нужно: в свою спальню или в кабинет. И дольше Алеша ждать не стал. Бог весть, собирался ли чернокнижник ложиться спать – и спал ли он вообще. А от мороза и голода у Алеши так уже вело голову, что он всерьез опасался, как бы ему не упасть без чувств прямо в снег. Так что медлить он не стал.

В тайнике мэтра, который Алеша успел уже осмотреть, помимо кошеля с золотыми монетами и стопки бумаг, упрятанной в кожаный футляр, имелась и небольшая шкатулка с драгоценностями. И в ней, среди прочего, Алеша обнаружил невиданной красоты перстень с большим ограненным алмазом. Явно – женский, так что мэтр никак не смог бы его носить. А вот самому Алеше он пришелся впору на указательный перст правой руки.

Надел он его нынче утром. И тотчас же повернул перстень камнем внутрь, к ладони – чтобы, чего доброго, кто-нибудь не углядел бы его сияния. Может быть, ученик музыканта не стал бы вовсе это украшение брать – не до побрякушек ему было. Но драгоценное кольцо, едва только Алеша его увидел, тотчас же стало частью его задумки. Как будто недостающий кирпичик встал на место.

Ученик музыканта побрел к утопавшим в снегу нижним окошкам. Он проваливался в сугробы чуть ли не по пояс, и снег набивался ему в валенки, почти сразу становясь ледяной кашей. Но всё же ему, Алексею Вострикову, в этом деле явно содействовали некие высшие силы: он быстро отыскал окно, рамы в котором оказались одинарными. То ли за ним находилась кухня, то ли какое-то иное помещение, где не знали, куда деваться от жара. Внутри до сих пор тлели угли в неком подобии жаровни, так что комнату озарял изнутри страшноватый красный свет – мерцающий, словно адский костер.

Алмаз в кольце не подвел: с его помощью Алеша вырезал оконное стекло быстро и почти бесшумно. Он боялся только, как бы стекло не разлетелось со звоном, когда он будет извлекать его. И в итоге прорезал себе рукавицы и в кровь располосовал пальцы, когда его придерживал. Однако боли он почти не ощутил – то ли из-за холода, то ли из-за яростного возбуждения, охватившего его. Он вынул стекло и положил его плашмя на снег, в котором оно мгновенно утонуло. А потом взялся обеими руками за раму и, низко наклонясь, перелез через подоконник.

Конечно, внутри могли находиться люди – скажем, прислужники колдуна. Но, во-первых, Алеша не думал, что в такую стужу челядь станет ночевать в полуподвальной комнате с одинарными рамами в окне. А, во-вторых, на крайний случай он прятал под тулупом еще один предмет, позаимствованный из тайника мэтра: большой нож с зазубренным лезвием. Он как раз поместился во внутренний карман Алешиного камзола – длинный и узкий, словно его пришили именно для тайного ношения клинка.

Впрочем, пока что нож не понадобился ученику музыканта. Алеша огляделся по сторонам и потрясенно прошептал:

– Да он прямо собственную кунсткамеру обустроил! Вот для чего ему потребовалось, чтобы тут стоял холод!

Прежде Алеше довелось побывать в настоящей кунсткамере – петербургской, – когда он ездил в новую столицу вместе со свитой царевны Марьи. Но здесь, в доме немца-колдуна, в склянках плавали не уродливые мертворожденные младенцы, как в Петербурге, а части тел, явно откромсанные у людей взрослых и, скорее всего, живых: кисти рук, языки, вырванные с корнем глазные яблоки, какие-то багровые внутренности. Алеша совершенно точно опознал среди них одну человеческую печень и два сердце – догадался по их сходству с коровьими. До того, как Алешу сделали музыкантом, он служил поваренком на царевниной кухне.

Алеша увидел и всякую мертвую живность, плававшую в спирту: бугристых коричневых жаб, несколько черных переливчатых гадюк, крысу со взъерошенной мокрой шерстью и оскаленными зубами. Наверняка там было и иное зверье, да Алеше недосуг было всё тут разглядывать.

В красноватом свете неугасимой жаровни он увидел в углу на подставке шандал – с одной-единственной незажженной свечей. И рядом лежало огниво: кремень, кресало и трут. Ученик музыканта сграбастал всё это и шагнул к двери. Она даже не скрипнула – словно её петли смазали маслом нарочно для Алешиного дела. Дом чернокнижника будто поджидал гостя.

Алеша зажег свечу в шандале, поднялся на второй этаж и там, за первой же открытой им дверью, обнаружил трапезную Ивана Венедиктовича. Там, на резном буфете красного дерева, заискрился в свете Алешиной свечи большой хрустальный графин с прозрачным содержимым.

3