Страница 214 из 225
Глава сороковая
Радуйся жизни, но не теряй бдительности. Всегда верь, что мир устроен правильно. Но не теряй бдительности. Никогда не ожесточайся и не впадай в отчаяние. Но не теряй бдительности. Жизнь — великий дар. Любовь и милосердие — то, что она обещает. Но не теряй бдительности.
Не посвящая семью в свой замысел, я с тех самых пор, как поселилась в «Брэме», каждый год писала страницы этих мемуаров. Когда-нибудь это станет моим подарком им — книгой воспоминаний. Пожалуй, подарок так себе, но больше мне дарить нечего. Большинство людей забывает значительную часть прошлого. Я — нет. Мне хочется верить, что они сочтут воспоминания, оставленные мною в этом томе, достойной историей нашего общего времени — или хотя бы книгой того сладковато-виноватого удовольствия, которое зовётся ностальгией. Никакая жизнь, и уж тем более не тринадцать лет такой скромной жизни, как моя, не оправдывает тысячи страниц. Поэтому время от времени я перечитывала написанное и сокращала его. Более того, я ограничивала свои воспоминания теми годами, которые, если оглянуться назад, казались временем более значительных событий. Между теми годами, на которых я сосредоточилась, было ещё восемь, полных любви, милосердия и радости, лет, в которые я оставалась настороже без всякой причины. Какая чудесная у меня была жизнь — к этому времени почти уже три десятилетия, — благословенная и в хорошие годы, и в не столь хорошие. Её обещание исполнилось в такой мере, что жаловаться мне не на что.
Однако новая реальность началась для нас в то воскресенье, которое, как мы думали, будет тихим днём, посвящённым приготовлениям к наступающему празднику.
Мы побывали на ранней церковной службе, потому что собирались завтракать дома, а не идти на поздний завтрак в ресторан. Большую часть дня предстояло посвятить украшению обычных пяти рождественских ёлок, а также каминных полок, дверных проёмов и прочих архитектурных деталей, которые словно сами просили придать им более праздничный вид. Переодевшись из воскресной одежды в домашнюю, мы засиделись за завтраком дольше, чем следовало, потому что Гарри развлекал нас чрезвычайно забавным рассказом о фильме, который писал.
Последние два года он, к удивлению и восторгу Франклина и Лоретты, всерьёз учился киноделу и финансовой подноготной киноиндустрии, вдохновлённый мыслью сделать историю столь же увлекательной для широкой публики, какой она была для него самого. Если нынешний замысел удастся сдвинуть с мёртвой точки, это будет комедия по мотивам одного периода из жизни одного из самых несмешных американских президентов — Эндрю Джексона. В 1791 году, будучи прокурором штата Теннесси, Джексон женился на Рэйчел Робардс, бывшей жене крупного землевладельца Льюиса Робардса. Ах, романтика. А потом выяснилось, что Рэйчел и Льюис, возможно, так никогда и не развелись официально. Скандал! Джексон был горячей головой и за предыдущие годы успел поучаствовать не в одной драке. Пресса враждовала с ним без меры — Джексона ненавидели. Льюис пребывал в полном замешательстве. Рэйчел была застенчива и скромна, но при этом умела ловко манипулировать прессой и элитой Нэшвилла.
— Этот фильм — как английский фарс, — сказал Гарри. — Основные факты верны, но возможностей для уморительных сцен там бессчётно.
Изадора была дома на целый месяц. Она только что завершила шестинедельные гастроли в качестве приглашённой певицы с оркестром Томми Дорси, исполняя сольные номера, а также дуэты с новой молодой сенсацией — Фрэнком Синатрой. После четырёх лет краткосрочных контрактов с разными оркестрами у неё появилось достаточно поклонников в профессиональной среде, и она только что подписала контракт на записи с Brunswick — первоклассным лейблом, который продвигал, помимо прочих, Дюка Эллингтона.
— Это каторга, — сказала она, — больше полугода мотаться в турне то с одним оркестром, то с другим, а всё остальное время прыгать с одной короткой халтуры на другую, — но, Господи, как же это весело. Даже если я выгорю прежде, чем случится что-нибудь по-настоящему, по-настоящему большое, оно всё равно будет того стоить.
— Если рухнешь, как
Гинденбург
, — сказала Герти, намазывая лимонный мармелад на ломтик тоста, — всегда сможешь устроиться ко мне амануэнсисом.
— То есть ты думаешь, что раз я, видите ли, биг-бэндовый бюльбюль, то и не знаю, что такое амануэнсис? И зачем тебе вообще секретарь?
— Когда я перейду от малой прозы к романам и на меня хлынут письма от поклонников. Ты будешь отвечать на них за меня, затачивать мои карандаши и правильно разбирать моё
gribouillage
. А бюльбюль — это азиатская певчая птица, соловей, часто упоминаемый в персидской поэзии.
— Хм. — Иззи вскинула брови. — Младшая сестрёнка теперь, наверное, и слово «одиозный» выговорить может.
«Gribouillage»
— это по-французски. Значит
каракули
.
Они всё это время улыбались друг другу.
— Кстати, та повесть в
Collier’s
была просто сногсшибательная.
— У меня была учительница, которая загоняла меня чуть не до смерти, высмеивала за ошибки, а потом называла «дорогушей», будто ей и правда было до меня дело.
— Со мной она проделывала тот же фокус, когда я пыталась сочинять собственные песни и у меня не клеились тексты. Гоняла так, что я в слёзы. Потом вручала мне салфетку Kleenex и говорила: «Прежде чем весь день рыдать, милая, тебе стоило бы посмотреть, сколько стоит коробка этих одноразовых платочков».
— Я вас тоже люблю, мои маленькие дорогие.
— Вот опять она за своё, — сказала Герти. — Кстати, сестрёнка, я слышала тебя по радио в дуэте с этим Синатрой. Ты была великолепна, а у него, пожалуй, тоже есть задатки. Когда ты запишешь свои пластинки для Brunswick и твоё имя будет знать каждый, можешь, так и быть, подать ему руку помощи.