Страница 89 из 154
Ликующее тело: алфавит души
Истинное знание рождается
«…и через желудок, и через половой член, и в том числе через сознание, то бишь мозг. Сознание, мозг, лишь анализирует и логически обосновывает. Стоит возвысить мозг над остальными органами, и ему останется только критиковать, то есть выхолостится его основное предназначение. <…> А как выбрали жить разумом, так вмиг прервалась связь, как бы отторгли вы себя от ветки, на которой росли. И если, кроме жизни разума, не будет у вас никакой иной, вы завянете, как палое яблоко»
[168]
[Дэвид Герберт Лоуренс, «Любовник леди Чаттерлей».]
.
В этом отрывке Лоуренс вкладывает в уста второстепенного персонажа в самом начале книги смысл и значение всего романа
«Любовник леди Чаттерлей». «Анна Каренина»
Льва Толстого – история великой любви, страстной, разрушительной и жестокой.
«Алая буква»
Натаниэля Готорна также живописует переплетение запретной любви женщины и преподобного. Но
«Любовник леди Чаттерлей»
– нет.
В нем вы не найдете великих признаний, которыми пронизаны романы Джейн Остин. Не увидите пылких ссор, мучительных сцен ревности или театральных любовных дуэтов. Между Конни и Меллорсом слова остаются в стороне – лишние, бесполезные, ненужные. Меллорс, как говорит нам Лоуренс, любит ощущение нежности тела Конни:
«С какой нежностью вдруг вспомнилась ему женщина! <…>…душа у нее хрупка, как лесной гиацинт… И современный мир погубит ее, непременно погубит, как и все, что по природе своей нежно. Да, нежно! В душе этой женщины жила нежность, сродни той, что открывается в распустившемся гиацинте; нежность, неведомая теперешним пластмассовым женщинам-куклам»
[169]
[Дэвид Герберт Лоуренс, «Любовник леди Чаттерлей».]
.
Нежность Конни не имеет в себе ничего порочно-чувственного. Это психическое качество прежде физического, но оно не нуждается в словах, чтобы быть выраженным, воспринятым, любимым. В
«Любовнике леди Чаттерлей»
тела говорят на другом языке: языке анемонов и первоцветов, на языке ветра, гор и лесов. Он тихий от отсутствия фраз и бедный на декларации. Но благодаря ему души встречаются и узнают друг друга.
Лоуренс просит нас использовать этот язык. Вот где заключается истинный бунт его романа, пощечина всему западному миру. Слова – ткань, оживляющая наш мир. Их задача – давать вещам имена, ограничивать, классифицировать, разделять. Слова – величайшее богатство. Однако, изношенные от слишком частого употребления, они могут устать ложиться на все подряд, вечно обязанные что-то сообщать, навязывать, аргументировать.
Мы порой чувствуем себя ошеломленными из-за непрекращающегося шума фраз, что обрушиваются на нас ливнем. Можем смертельно устать от столпотворения слов, которые выкрикивают, вопят и восклицают на каждом шагу. Слова становятся объектом споров и раздоров, недопониманий и уточнений. Они окутывают нас, словно саван, и душат любой порыв сердца, тела и плоти в своей мании все прояснять, детализировать, аргументировать и рационализировать.
Я выросла среди книг и с детства привыкла питаться словами. Но были моменты, когда я задыхалась от их избытка. Потом, как писатель и учитель, все больше погружалась в то, что Лоуренс называл «жизнью мозга». Однако он показал мне существование иного языка. На нем мать говорит с младенцем, мы общаемся с животными.
С собакой все состоит из поскуливаний, прикосновений, объятий. Из
эмоций
, которые проносятся, догоняют друг друга, падают, ныряют и взмывают ввысь – легкие и радостные, как волны. Там нет веса того древнего, тысячелетнего языка, что давит нам на плечи и заставляет подбирать слова, взвешивать их, гнаться за ними, фильтровать их. Нет ни «до», ни «после», ни «однако», ни «возможно», ни «но», ни «иначе», ни «ты должен». Есть только
сейчас
. Без гнета существительного, которое пригвождает к месту. Без прилагательного, которое судит и делит на богатых и бедных, красивых и уродов, правильных и ошибочных, нормальных и иных. Все становится невесомым. Испаряются суждения, теряют субстанцию определения, распадаются социальные различия. Жизнь, более не плененная словами, переполняет.
И вот почему этот первозданный язык – исконный враг любой власти. Он всегда будет ненавистен и страшен тем, чье существование имеет смысл лишь в нормировании, разделении, навязывании суждений и создании границ.