Страница 29 из 154
В юности надо мной смеялись, потому что я одевалась не как другие и говорила не о том, что интересовало остальных. Я помню снисходительные взгляды товарищей, когда они видели меня за книгой или в библиотеке. Помню постоянные издевательства и прозвища, которые они мне давали. В течение многих лет я чувствовала себя неловко, не в своей тарелке.
Затем, в двадцать лет, я начала болеть. Боль была во всем теле, но поначалу врачи не могли определить вегетативную невропатию. Начался долгий путь ошибочных вердиктов, гнева, неуверенности, фрустрации, бессилия. Но больше всего давило осознание: мне не верят.
Долгое время я жила с клеймом «симулянтка». Позже узнала много похожих историй женщин, от которых отмахивались как от «тревожных и слишком эмоциональных». Около ста тысяч пациенток в Италии получили неправильный диагноз тревоги, депрессии, неврастении. А это тонкий способ уничтожить человека. Заставить его сомневаться в себе, обесценить его восприятие, поставить под сомнение его слова. То есть унизить, вдребезги разбить самооценку.
В ответ на провокационные вопросы «У тебя нет парня?», «Ты когда-нибудь слышала о депрессии?» мне хотелось кричать. Но крик словно застревал в горле. Наконец врачи нашли истинную причину моих страданий. Но только со временем я поняла, что физические раны заживают легче и быстрее, чем душевные.
Прошли годы, прежде чем я смогла дать имя тому, что со мной произошло: травма. От греческого trauma, что значит «рана» – разрыв ткани, которая прежде была целой. Карл Юнг называет их «священными»: они никогда не заживают полностью. Шрамы спустя годы продолжают воспаляться и болеть, даже если какое-то время не дают о себе знать.
Множество историй о силе и слабости, о свете и хрупкости в то время стали моим лекарством. Я читала, как мужчины превращали боль в доспехи и страдание – в силу. Как женщины ревностно хранили ее в душе, словно талисман или драгоценный камень. После
«Графа Монте-Кристо»
Александра Дюма я обнаружила, что иногда боль соединяется с гневом и порождает монстра – месть. Все эти книги помогли мне дать имя своей боли.
Чтение дает слова, чтобы разделять чувства или не соглашаться, чтобы аргументировать или опровергать. Защититься от тех, кто заставляет замолчать, и поставить на место тех, кто хочет подавить. Дать голос всему, что внутри. Слова подобны стрелам и попадают в самое сердце. Они – окна, сближающие души.
Дать имя боли оказалось лишь половиной дела. Я читала много, постоянно, но не находила книги, которая помогла бы залечить раны. Меня мучил нерешенный вопрос: как преодолеть травму? Как не дать крику прошлого вырваться наружу и уничтожить меня?
Например, Достоевский не просто выжил в аду. Он сделал нечто большее: принял его, дал ему голос и перенес на бумагу. Его ад называется
«Записки из подполья».
В пьесе Уильяма Шекспира
«Буря»
волшебник Просперо говорит о злобном Калибане: «а это порожденье тьмы – мой раб»
[68]
[Уияльм Шекспир, «Буря».]
, то есть «эту вещь тьмы я признаю своей»
[69]
[Надя Фузини, «Жизнь в бурю». Эссеистическая работа, посвященная творчеству Вирджинии Вулф.]
.
Просперо понимает, что внутри него есть тень – нечто темное, дикое. Тень ему не нравится, но он не чувствует ее чужой. Герой знает: тень принадлежит ему.
Интуиция Шекспира предвосхищает то, что три столетия спустя Достоевский сделает со своим «человеком из подполья».
Ложное возрождение
В 1854 году Достоевский так комментирует свое освобождение: «Помню, что одно только страстное желание воскресенья, обновления, новой жизни укрепило меня ждать и надеяться»
[70]
[Федор Достоевский, «Записки из Мертвого дома».]
. Однако в последующие месяцы он с трудом адаптируется к обретенной свободе. Ночью ему достаточно закрыть глаза, чтобы мысленно вернуться к годам заключения. Нанесенная рана еще не затянулась. В Семипалатинске в конце 1854 года писатель влюбляется в Марию Дмитриевну, вдову чиновника. Он верит, что наконец сможет обрести счастье с этой женщиной, которая на десять лет старше. И после долгих ухаживаний женится на ней.
Годы с 1854 по 1864 становятся для Достоевского вторым адом. Осенью 1858 года он получает от царя разрешение снова публиковаться, но долгожданное счастье оказывается иллюзией. Отношения с женой напряженные, горькие, нервные. Мария не прощает ему прошлого. Иногда в разгар ссоры она вбегает в гостиную, останавливается перед его портретом и кричит: «Каторжник! Каторжник!»
«…Она любила меня беспредельно, я любил ее тоже без меры, но мы не жили с ней счастливо. <…> Несмотря на то что мы были с ней положительно несчастны вместе (по ее странному, мнительному и болезненно фантастическому характеру), – мы не могли перестать любить друг друга; даже чем несчастнее были, тем более привязывались друг к другу»
[71]
[Паоло Нори «Невероятная жизнь Федора Михайловича Достоевского. Все еще кровоточит».]
.
У Марии туберкулез. Чем сильнее прогрессирует болезнь, тем больше разрушается ее рассудок. В письме от 2 апреля 1864 года брату Михаилу Достоевский пишет:
«Нервы расстроены, и сил до сих пор не соберу. Мучения мои всяческие теперь так тяжелы, что я упоминать не хочу о них. Жена умирает, буквально. Каждый день бывает момент, что ждем ее смерти. Страдания ее ужасны и отзываются на мне, потому что… Писать же работа не механическая и однако ж, я пишу и пишу… Иногда мечтается мне, что будет дрянь, но однако ж, я пишу с жаром; не знаю, что выйдет»
[72]
[Письмо брату.]
.
Достоевский должен писать. Ничто не может остановить его перо и помешать словам выстраиваться одно за другим. Он извергает раскаленный поток слов. Но это не просто слова. Они исходят из той самой «вещи тьмы», что сидит внутри. В другом письме, неделю спустя, он добавляет по поводу
«Записок из подполья»
:
«Я не знаю, что будет, может быть, дрянь, но я-то лично сильно на нее (повесть) надеюсь. Будет вещь сильная и откровенная; будет правда»
[73]
[Федор Достоевский, «Записки из подполья».]
.
«Записки из подполья»: избавление от боли
«Я человек больной… Я злой человек. Непривлекательный я человек. Я думаю, что у меня болит печень»
[74]
[Федор Достоевский, «Записки из подполья».]