Предвестник

ГЛАВА 13

В полночь меня будит буря, оконные стекла трясутся, по потолку пляшут вспышки света. Из-за ветра и хлещущего по дому дождя, уснуть кажется невозможным. Я натягиваю стеганое одеяло до самого подбородка и лежу, пытаясь заставить себя вернуться в блаженное бессознательное состояние, но каждый раскат грома отдаляет меня от него все дальше. В конце концов я сдаюсь и отбрасываю одеяло в сторону. Огонь в камине угас до тлеющих углей, и я, дрожа от холода, хватаю из стопки своей новой одежды вязаную шаль.

За дверью, в коридоре, еще холоднее, и старые каменные полы обжигают льдом сквозь тонкие подошвы моих одолженных тапочек. Я прислушиваюсь, не проснулся ли кто-нибудь еще, но не слышу ничего, кроме завывания ветра.

Мои пальцы скользят по деревянным перилам, пока я на цыпочках спускаюсь по лестнице, не сводя глаз с головы рогатого волка, висящей над лестничной площадкой.

В темноте Мирадорес кажется лабиринтом. Каждый неверный поворот ведет или в какой-нибудь холодный коридор без окон, или в тупик, или на узкую лестницу вниз, которая, клянусь, просто назло мне, поворачивает обратно. Наконец, я нахожу дорогу в главный зал.

Кухня за распашной дверью пуста, но в фонаре горит огарок свечи, у основания которого натек воск. Этого света как раз достаточно, чтобы поискать что-нибудь пожрать. Я выбираю горбушку хлеба и кусок бледного сыра, боясь разрушить планы Леноры на завтрак. Я жую и наблюдаю, как небо разрывают молнии, отбрасывая в заросшем саду чудовищные тени.

Очередная вспышка озаряет территорию, и на долю секунды я вижу две фигуры. Сердце замирает, и я пячусь назад, чуть не выронив остатки сыра. Я вжимаюсь в темный угол, не сводя глаз с окна в ожидании следующего удара молнии. Не уверена, что хочу знать, кто — или что — там снаружи. Но когда молния сверкает снова, сад оказывается пуст.

Теперь у меня еще и галлюцинации. Потому что эта неделька, блядь, выдалась просто лучше некуда.

Задняя дверь со скрипом открывается.

— …все не так просто, как ты думаешь, — произносит Инквизитор, стряхивая капли дождя с волос.

Талиесин заходит следом.

— Если она Предвестник, то все именно так просто.

Я сильнее вжимаюсь в стену. Я могла бы им показаться, в конце концов, жрать сыр в полночь — это не преступление. Но они говорят обо мне, поэтому я остаюсь на месте, чтобы послушать дальше.

Этим людям что, больше не о чем, блядь, поговорить, кроме как обо мне?

Они замолкают на достаточно долгое время, чтобы я успела понять, что они меня услышали. Мое сердце бешено бьется в груди, но, наконец, раздается влажное чавканье стягиваемых грязных сапог.

— Ненавижу это говорить, но если то, что написано — правда… — Продолжает Талиесин.

— Не заканчивай эту мысль. — Голос Инквизитора теперь звучит тише, словно он не хочет, чтобы его кто-то услышал, даже сами стены.

Но Талиесин вздыхает.

— Это ты притащил ее сюда. Лгал ради нее.

— Я не лгал, — возражает Инквизитор. — Я сохранил ей жизнь.

— И это был самый мудрый поступок? Потому что теперь она здесь.

— Это уже моя гребаная проблема.

Что-то тяжелое с глухим стуком падает на разделочный стол, затем раздается скрежет ножек стула по камню.

Просто охуенно. Они устраиваются поудобнее. И сколько еще раз я буду застревать в темных углах, прячась от Инквизитора Мариуса?

— Тебе нужно перевязать это? — спрашивает Талиесин.

— И так сойдет.

Сейчас середина гребаной ночи, и один из них истекает кровью. И почему я не удивлена?

— Ты всегда так говоришь. — Судя по голосу, Талиесин готов его как следует встряхнуть. — Если бы ты просто носил свою астролябию…

— Ненавижу эти штуковины. — Он раздражен, еще больше, чем обычно.

Талиесин вздыхает так, словно проигрывал в этом споре слишком часто, чтобы снова напрягаться.

— И что ты собираешься делать со своей гостьей?

— Пока не знаю, — признается Инквизитор.

— Ты притащил ее в такую даль и до сих пор понятия не имеешь?

Инквизитор не отвечает, и между ними повисает молчание, прерываемое лишь завываниями ветра.

— Она опасна, — произносит Талиесин тише, чем я когда-либо от него слышала. — Если она действительно…

Если она действительно… Даже Талиесин не решается закончить эту мысль. Как будто одно только произнесенное вслух название ордена Равенелла может пробудить те ужасные силы, что все еще дремлют внутри меня.

— Если это так, то в опасности только те, кто пытается ее прикончить.

Талиесин фыркает.

— Ты сам-то в это веришь?

— У меня нет выбора, — отвечает Инквизитор. — Пока я не узнаю больше.

Меня пробирает озноб, такой же хрупкий и ломкий, как страх в моих венах. Мне нужно узнать, о чем они говорят.

Наконец Талиесин откашливается.

— А если она попытается сбежать?

— Не попытается, — говорит Инквизитор. — Она ненавидит потерны, и ей ни за что не выжить в горах.

— Отчаяние заставляет творить безрассудную херню, — предупреждает его Талиесин. — Теперь, когда она может выходить из комнаты, я буду за ней приглядывать.

Я внутренне ощетиниваюсь от этих слов, но не смею пошевелиться. Как будто я действительно сделала что-то, заслуживающее такого внимания. Как будто я совершила преступление, а не Звезды заклеймили меня.

— Кажется, она очень интересуется Собирателями сердец, — продолжает он.

— А кто не интересуется? — в голосе Инквизитора сквозит усталость.

Я задерживаю дыхание, надеясь, что они скажут что-то еще, надеясь, что он признает, что этих монстров не существует.

— Пошли. Я хочу показать тебе кое-что из того, что вычитал о потомках.

Мои брови ползут вверх. Какого хрена? Что значит «потомок»? И почему это нужно изучать непременно ночью?

— Сейчас? — стонет Талиесин. — Уже почти час ночи.

— Не знал, что тебе уже пора баиньки. — Стул со скрипом отодвигается. — Пошли. Это в библиотеке. Мне нужно твое мнение. Возможно, это и есть то, что творит всю эту херню с магией во Флорентии.

— У нас умная Вессика, — отзывается Талиесин.

— Настолько умная, что сейчас спит в своей постели. Мне просто нужно…

Голос Инквизитора затихает в коридоре. Я борюсь с желанием последовать за ними, потому что теперь я слишком напугана тем, что только что услышала. Поэтому я поднимаюсь по узкой лестнице у черного хода, вздрагивая каждый раз, когда она скрипит.

Инквизитор не знает, что со мной делать.