Предвестник

— Расскажи точно, что ты чувствуешь.

— Усталость. Головокружение.

Слова путаются, ускользая быстрее, чем я успеваю их уловить. Я шевелю пальцами, понимая, что они тоже ощущаются как-то странно. Но не могу вспомнить, как это называется.

Онемение.

Я протягиваю руку, надеясь, что Инквизитор сможет увидеть, что с ней не так.

— Зрачки расширены, — тихо констатирует Инквизитор. Его голос доносится словно из конца длинного туннеля.

Я хочу спросить, что это значит, но вместо меня говорит мое тело. Руки безвольно повисают, комната кренится, и голова идет кругом. Инквизитор прижимает мою голову к своему плечу.

Кто-то движется. Не знаю, я ли это.

— Останься со мной, Арден, — шепчет Инквизитор; его слова растягиваются и размываются.

— Я здесь, — выдавливаю я, хотя не уверена, что это правда.

Мир теряет четкость по краям, превращаясь лишь в набор звуков. Крики. Шаги. Скрип открывающихся и закрывающихся дверей.

Кто-то прикладывает влажную ткань к моему лбу. Другой голос велит мне дышать. Я дышу, но это ни хера не помогает. Мой разум уплывает с праздника в воспоминания об Уинтуре. Покупки с Киреном. Внимательные глаза и шаги. Кто-то идет следом. Постоянно идет следом.

Догадка вспыхивает и тут же гаснет под натиском наступающей тьмы, которая стирает все, оставляя лишь одно слово.

Предвестник.

— Вышвырните всех нахуй из моего дома. — Рычание Инквизитора прорезает пелену. Я цепляюсь за него, как за спасательный трос. — Мне плевать, что сейчас полночь. Очистить дом.

— Сложная задачка, босс, — отзывается Талиесин. — Потерны не выдержат, если попытаться пропихнуть через них сотню пьяных родственников одновременно.

— Значит начинай пихать их туда уже сейчас, — рычит Инквизитор.

Последнее, что я слышу перед тем, как отключиться — далекий, ритмичный звон колокола поместья и стук сердца Инквизитора у меня под ухом.

Ночь размывается лихорадочными вспышками, сшитыми воедино обжигающей болью, пробирающейся под кожу. Моей щеки касается что-то мягкое. Простыни, понимаю я, утопая в подушке, пахнущей кожей, мятой и легкими нотками ледяной зимы. В комнате темно, но я знаю, что это спальня Инквизитора, потому что даже сейчас я чувствую себя в безопасности.

Чья-то рука убирает волосы с моего лица, пальцы дрожат.

— Вернись, — шепчет он. — Ты нужна мне.

Его слова эхом отдаются в голове, цепляясь за сознание, даже когда я снова начинаю проваливаться во тьму.

Я дрейфую в беспамятстве, иногда просыпаясь от того, что его ладонь прижата к моей груди — он считает удары моего сердца. Иногда подушка исчезает, и я оказываюсь в его объятиях.

А когда я просыпаюсь, яростно дергаясь в приступе тошноты, Инквизитор ловит меня прежде, чем я успеваю рухнуть с кровати. Одной рукой он придерживает мои волосы, а другой поддерживает за плечи, тихо и ровно бормоча что-то, чего я не могу разобрать.

Когда все заканчивается, он укрывает меня стеганым одеялом.

— Ты в безопасности, — хрипло говорит он. — Клянусь.

Я хочу сказать ему, что знаю это, но яд крадет слова, и я снова проваливаюсь в спасительную тьму.

Голоса настигают меня где-то на границе между сном и явью.

— Худшее позади, — произносит Эдриан.

— Нам нужно знать, сколько ей подмешали, — рычит Инквизитор.

— Если бы доза была смертельной, она бы уже была мертва. — Говорит Эдриан.

Что-то с грохотом бьется, за этим следует хруст.

— Она поправится, — настаивает Эдриан. — Дай ей отдохнуть.

Голос Инквизитора затихает вместе со мной.

Я просыпаюсь от дрожи, простыни спутались вокруг ног, сквозь окна сочится рассвет. Кожа покрыта липкой испариной, но меня трясет от холода. Инквизитор спит в кресле у кровати; рудименты видны из-под расстегнутого воротника его рубашки. Одна его рука лежит на матрасе, словно он не мог отпустить меня даже после того, как я уснула. Я тянусь к нему, кончиками пальцев касаясь его руки, и его глаза резко распахиваются.

— Арден? — хрипло произносит он; его голос сдавлен, и это нельзя списать только на сон.

— Это я, — бормочу я, обнаруживая, насколько пересохли губы.

Он подается вперед, накрывая мою руку обеими своими.

— Ты меня до усрачки напугала.

Я пытаюсь засмеяться, но получается лишь сиплый хрип.

— Меня не так-то просто прикончить.

Кто-то пытался меня убить. Я все еще чувствую себя так, будто блуждаю в темном облаке, но этот факт вырисовывается достаточно четко.

— Вот. — Инквизитор подносит к моим губам чашку с водой, но меня трясет так сильно, что она проливается на грудь.

Я моргаю, с удивлением понимая, что на мне только нижнее белье.

— Ты вся горела, — объясняет он, натягивая простыни, чтобы укрыть меня.

Я слабо улыбаюсь.

— Ты не видел там ничего нового. — но каждое слово прерывается стуком зубов, лихорадка покидает мое тело. — Так холодно.

Инквизитор забирается в кровать и прижимает меня к своей груди. Я растворяюсь в нем, его тепло словно бальзам успокаивает последний озноб, пробегающий по моему телу. Его губы прижимаются к моим волосам, и он шепчет слова, пугающе похожие на молитву, пока я устраиваюсь в уютной клетке его объятий.

На этот раз, когда накатывает тьма, я проваливаюсь в нее без страха.

Я прихожу в себя постепенно, с каждым мгновением все больше осознавая стук в висках. Когда я наконец разлепляю глаза, язык кажется распухшим, кожа покрыта липким потом, а в теле ноет каждый сустав. Попытавшись перевернуться, я обнаруживаю, что его здесь нет. От усилий кружится голова, поэтому я просто лежу и пялюсь в потолок, переваривая эту информацию.

Пустое место на кровати рядом со мной ранит сильнее любого ебаного яда.

Тихое похрапывание привлекает мое внимание к креслу у кровати. Там сидит Ленора. Ее праздничное платье для Двенадцатидневья измято, голова откинута назад, она дремлет.

Я заставляю себя сесть, и она подпрыгивает, резко просыпаясь.

— Ох, слава Звездам! — она вскакивает на ноги и прикладывает тыльную сторону ладони к моему лбу. — Жара нет. Это хорошо.

— Как долго я была в отключке? — спрашиваю я.

Она бросает взгляд на окно.

— Ты пропустила завтрак и почти пропустила обед. Я оставила для тебя немного теплого супа.

Я пытаюсь встать, но от этой попытки комната начинает вращаться. Она мягко укладывает меня обратно.

— Не торопись. Ты всех нас до смерти напугала.