Предвестник

Ты не закричала. Талиесин будет разочарован.

— Все остальные в курсе, не так ли?

Инквизитор ставит банку с мазью на мою прикроватную тумбочку.

— Да.

Это не подтверждение. Это пощечина.

— Все?

Мышцы на его шее вздуваются, словно он проглатывает то, что хочет ответить.

— Все, у кого есть доступ в этот дом. — Он скрещивает руки на груди, и тонкая ткань рубашки натягивается на мышцах, словно даже она отчаянно хочет сбежать от этого разговора. — Талиесин. Вессика. Эдриан. Ленора.

Я крепче сжимаю книгу: теперь ее главная функция не мой якорь, а что-то занимающее мои руки, чтобы сейчас я его не задушила.

— Но не я.

Он встречает мой взгляд, не дрогнув. В его глазах нет ни капли извинения.

— Ты мне не доверяешь. — Это не обвинение. Это факт. И от этого почему-то становится еще паршивее.

В его глазах вспыхивает гнев.

— А ты мне доверяешь?

Он лезет в карман своих обгорелых штанов и достает скомканный лист пергамента. Мое письмо. Его края почернели от дыма.

Он протягивает письмо мне.

Мне не нужно читать его снова. Слова выжжены в моей памяти.

Инквизитор,

Не ищи нас. Всем в Антаресе будет лучше без меня, особенно тебе.

P.S. Твой секрет умрет вместе со мной.

— А.

Там, где просочилась кровь, чернила размазались, искажая слова до тех пор, пока они не начинают означать нечто совершенно иное. Доказательство сделанного мной выбора. И того, чего он стоил.

— И что это за секрет? — спрашивает он, переводя взгляд на книгу.

— Ты хочешь сказать, какой из? Их ведь так много. — Это дети, которых он не принуждает к службе. Причина, по которой его поместье разваливается. То, что он потомок. Но я не могу заставить себя спросить, убил ли он короля. — Тайные поездки. Пиздеж о своем местонахождении.

— Я был в Уинтуре, — обрывает он меня. — Я виделся с королевой.

Возможно, это и не было ложью, но это не было всей правдой. И это не единственное, что он от меня утаил.

— Не хочешь объяснить все остальное?

— Мы поговорим об этом утром, — чеканит он сквозь стиснутые зубы.

Но я зашла слишком далеко, чтобы останавливаться.

— Ты скрывал все это. Позволил мне поверить… — Злые слезы встают поперек горла. Я проглатываю их и продолжаю: — Ты позволил мне поверить, что помогаешь мне.

— Я помогаю тебе, — рычит он.

— Нихера, ты помогаешь только себе.

Плотная тишина повисает в комнате после того, как обвинение срывается с моих губ.

Инквизитор не двигается. Поэтому я понимаю, что я права. Когда он наконец заговаривает, слова даются ему с трудом.

— Но есть вещи, которых ты не понимаешь.

В этих словах кроется что-то острое, словно он все еще сдерживается. Он бросает взгляд на дверь. Я жду, что он попытается помочь мне понять. Но он этого не делает.

— Это не объяснение, — говорю я дрожащим голосом.

— Нет, — соглашается он. — Не объяснение.

Я швыряю письмо обратно в него.

— Ты просто невыносим.

Он сверлит меня взглядом, пока пергамент порхает к его ногам.

— Отлично. Я скажу это. Я хочу, чтобы ты была жива.

Я не знаю, что ответить.

Он снова опускается передо мной на колени, так близко, что я не могу отвести взгляд.

— Я хочу, чтобы ты была в безопасности.

В его словах есть нечто, что я не могу проигнорировать.

— И я хочу, чтобы ты перестала сбегать, пока это не будет стоить тебе всего. — Он крепко сжимает мои колени, как будто сам готов удерживать меня на месте, лишь бы не позволить этому случиться.

— Ты спрашивала, почему я не рассказал тебе о Дамалисе.

Сердце бешено колотится в груди, и я киваю.

— Ты рвалась поехать со мной.

Я моргаю.

— Я хотела помочь.

— Я не хотел, чтобы ты там была, — прямо отвечает он.

Его прямолинейность выбивает воздух из моих легких.

— Почему?

Он медлит.

— Потому что это был твой дом.

Дом.

Слово бьет больнее, чем я ожидала.

Дамалис проносится в мыслях нежеланными фрагментами. Поля и обветренные каменные стены. Смех Андри, эхом отдающийся от холмов. Кирен, гоняющийся вместе со мной за отбившейся коровой. Уверенность в том, что, как бы мало мы ни имели, тепло домашнего очага и моя семья будут всегда.

Потому что это был твой дом.

Будто больше этого места для меня не существует.

Будто я никогда не смогу туда вернуться.

— Не тебе это решать, — шепчу я, но уже знаю, что он прав.

Я не смогу вернуться. Только не после сегодняшней ночи.

— Не мне, — соглашается он. — Но я поклялся защищать тебя.

Я отворачиваюсь, часто моргая.

— Ты говоришь мне это сейчас, — произношу я, — Потому что… что? Чувствуешь себя виноватым?

— Потому что, если мы хотим выжить, — говорит он, и слово выжить неуютно оседает в моей груди, — Нам нужно научиться доверять друг другу.

— Если бы я доверяла тебе, может, я рассказала бы тебе о плане Кирена. Может, ты бы действительно мне помог. — Я позволяю правде повиснуть в воздухе, и он не перебивает. — Кирен был бы все еще жив. Я бы хотела…

Я замолкаю, но это признание кровоточит между нами.

Я жду, что он станет спорить. Будет говорить мне, что это не моя вина. Убеждать меня, что я не могла знать, как херово все закончится. Что мир жесток и несправедлив.

Вместо этого он чуть улыбается, и скользящая в этой улыбке печаль сокрушает меня.

— Ты всегда будешь жалеть, что не поступила иначе, — тихо говорит он. — Я жалею.

Уверенность в его голосе пробирает меня до костей.

И впервые я вижу его настоящего. За властностью, за броней, за тщательно выверенной сдержанностью. Там есть что-то древнее. Шрам, который вскрывали слишком часто, чтобы он когда-нибудь мог зажить нормально.

— Сколько? — я едва заставляю себя спросить.

На его лбу пролегает морщина.

— Сколько чего?

Я делаю глубокий вдох и выдавливаю из себя вопрос:

— Сколько людей ты потерял, прежде чем перестал жалеть?

Он отвечает не сразу. Просто смотрит сквозь меня, словно этот вопрос перенес его куда-то еще. В другую жизнь. В очаге мягко трескается полено, и он вздрагивает.

— Слишком многих.

Не самый исчерпывающий ответ. И не самый полный.

Зато честный.

Я медленно киваю.