Страница 78 из 129
— Ну да, — подумал я. — Приехали. Новая земля, новые люди, новые надежды. И старое доброе человеческое занятие — делить друг друга на правильных и неправильных.
Рядом стояла Аня, в тёмно-синем платье, без лишних украшений. Только маленький крестик на шее и тонкая цепочка, которую я подарил ей ещё на станции — тогда, когда она впервые увидела небо без солнца и не испугалась.
За нами — ближний круг.
Юсупов, спокойный, почти ленивый на вид.
Суворов, напротив, неподвижный и собранный, как натянутая струна.
Шешковский, который уже наверняка знал, кто начал шум и кто кому заплатил.
Бек Черкасский с лицом человека, готового одним взглядом пристыдить половину площади.
Новгородцы держались чуть в стороне. Родька смотрел на толпу мрачно, Фрося — тревожно, Дарка — с любопытством, а Груня уже перехватила палку поудобнее.
Гвардия стояла по краям площади ровными линиями. Без ружей наперевес. Пока без ружей.
Я видел лица.
Старик в мокрой шапке — злой, потому что ему страшно.
Молодая женщина с ребёнком — молчит, но смотрит внимательно.
Двое молодых шляхтичей в дорогих, но уже запачканных плащах — слишком уверены в себе. Значит, пришли не просто слушать.
Священник в чёрном облачении — усталый, но честный.
Ксёндз — напряжённый, бледный, но тоже без той злобы, которую старались разжечь вокруг.
Торговцы. Ремесленники. Возчики. Солдаты старого гарнизона, уже снявшие польские знаки, но ещё не понимающие, кому теперь служить.
И вдруг я понял главное.
Они не знали, чего хотят.
Им двадцать лет объясняли, что виноват сосед. Сто лет объясняли, что виновата другая вера. Двести — что виноват другой язык. А те, кто сидел выше, спокойно собирали деньги, земли, привилегии и чужую кровь.
Я поднял руку.
Не резко.
Просто поднял.
И площадь начала стихать.
Сначала замолчали те, кто стоял ближе. Потом люди дальше увидели, что происходит. Крики стали реже. Кто-то ещё пытался перекричать остальных, но его тут же одёрнули свои же.
Через минуту площадь стояла почти тихая.
Я шагнул вперёд.
— Народ русский, чего кричим, чего хотим?
Голос мой не был громким. Но я говорил так, как учился говорить давно — когда надо, чтобы слышали не ушами, а внутри.
— Перед вами император Великой Руси, частью которой являетесь и вы сами. Нас очень долго пытались растащить по разным комнатам. Одних назвали одними, других другими, третьих убедили, что сосед — враг, а человек иной веры уже не человек вовсе.
Я медленно обвёл взглядом площадь.
— Но мы соберёмся обратно. Сядем за одним столом. Как было тогда, когда были велики и едины.
Кто-то перекрестился.
Кто-то опустил голову.
— Люди разные. Родина одна. Посмотрите за мою спину.
Я повернулся чуть в сторону.
За мной стояли русские гвардейцы. Казаки. Татарские всадники. Калмыки. Кавказцы. Новгородцы. Молодые дворяне и вчерашние сироты. Люди с разными лицами, разными молитвами, разными привычками.
— Там казаки и татары. Кавказцы и калмыки. Русские и люди иных земель. И все они — народ нашей великой державы. Никто не требует от них забыть себя. Но никто не позволит им ненавидеть друг друга ради чужой выгоды.
Я снова посмотрел на людей.
— Вы были великим и гордым княжеством. Землёй, через которую шли дороги, армии, купцы и беды. Землёй, которой слишком часто управляли издалека и почти никогда не спрашивали, чего она хочет сама.
В толпе началось движение.
Очень тихое.
Но я увидел, как люди переглядываются.
— Я готов поддержать возрождение Луцкого княжества. Готов стать его гарантом перед Короной.
Теперь молчание стало другим.
Не напряжённым.
Неверящим.
— Вам идти вместе со всей Русью. Далеко. Трудно. Но, я надеюсь, счастливо. У вас будут свои князья, свои города, свои законы в том, что касается вашей жизни. Будет наместник Короны — чтобы закон был один для всех. Будет выборный городской и земский голос — чтобы никто не мог решать всё за людей, сидя в тёплом кабинете.
Я сделал паузу.
— А ещё будет Верховный князь Киевский.
Толпа замерла.
Даже лошади будто перестали фыркать.
— Вы знаете, кто станет Верховным князем Киевским?
И вот тогда площадь загудела.
Не криком.
Нет.
Сначала кто-то произнёс:
— Киев…
Другой:
— Княжество…
Третий громче:
— Луцкое княжество!
А потом слова пошли волной:
— Луцк!
— Луцк!
— Луцкое княжество!
— Луцк!
В этом крике не было ярости.
Там была надежда.
Опасная штука, между прочим. Надежда всегда требует платы. И если ты её дал — будь готов потом отвечать за каждое своё слово.
Я улыбнулся.
— Раз народ требует, значит, будет.
Площадь взорвалась.
Кто-то плакал. Кто-то смеялся. Кто-то крестился. Старик в мокрой шапке снял её и прижал к груди. Молодая женщина подняла ребёнка на руки, словно хотела, чтобы он запомнил этот день.
Аня стояла рядом, не глядя на толпу.
Она смотрела на меня.
И тихо, почти беззвучно, прошептала:
— Ну ты зараза.
Я повернул голову.
— А то.
Она толкнула меня локтем.
И я рассмеялся.
Площадь подхватила мой смех, словно это тоже было частью обещания.
Вечером мы собрались в большой комнате на втором этаже дома. За окнами уже густели сумерки. Дождь окончательно ушёл, оставив после себя свежесть, мокрые листья и запах земли.
На столе лежала карта Волыни, затем Брестского направления, далее — более крупная карта всей западной линии. Бумага была прижата подсвечниками, кинжалами, чернильницами и тяжёлой кружкой Суворова, которую он, кажется, использовал вместо пресс-папье.
Я сидел во главе стола. Аня — справа от меня. Она не любила официальных военных совещаний, но теперь уже давно поняла: если не сидеть рядом, мужчины обязательно договорятся до того, что половина армии пойдёт в болота, а вторая будет героически их оттуда вытаскивать.
Суворов стоял у карты.
— Войска в готовности, государь, — доложил он. — Луцкий гарнизон разоружен без крови. Польские части, какие имелись, выведены. Часть ушла к Бресту, часть растворилась по дорогам. Серьёзного сопротивления в городе не было.
— Потому что город решил не сопротивляться, — заметил Юсупов. — Не будем приписывать это только нашей любезности.
Суворов усмехнулся.
— Любезность, князь, хороша, когда за нею стоит батальон.