Правнук Петра

Глава 13. Древняя столица

После обеда мы ехали в дивизию.

Мороз стоял крепкий. Лошади выбрасывали пар. Колёса саней скрипели по утоптанному снегу. Молодёжь ехала отдельно, но всё равно шумела так, будто в каждом возке сидел целый полк.

Борис Шереметев пытался спорить с Михаилом Долгоруковым о том, кто из них будет командовать лучше. Михаил терпеливо объяснял, что командовать лучше будет тот, кто первым перестанет спорить. Ефремов хохотал. Георгий Багратиони бросал на всех вызов за вызовом одним взглядом. Ян Шнайдер уже спрашивал, сколько стоит хороший конь и можно ли будет наладить отдельную закупку овса.

— Он даже на войну смотрит как на торговое дело. — Тихо заметила Аня.

— А война и есть торговое дело. Только платят в ней часто кровью.

Она посмотрела на меня с укором.

— Не говори так.

— Прости. Просто правда иногда звучит некрасиво.

В расположении дивизии нас встретил Суворов.

Невысокий, быстрый, живой. В его глазах уже плясали те самые искры, которые я видел у людей, по-настоящему любящих своё дело.

Он поклонился коротко.

— Государь.

— Александр Васильевич.

— Молодых привезли?

— Привёз. Жаловаться будете потом.

Суворов оглядел ребят.

Не как придворных детей. Не как наследников фамилий. Как будущих офицеров.

— Хороши. — Сказал он наконец. — Чистые, сытые, гордые. Самое время портить.

Борис Шереметев чуть не поперхнулся.

— Александр Васильевич…

— А что? — Суворов повернулся к нему. — Ты, молодой граф, на коне сидеть умеешь?

— Умею.

— А падать?

— Тоже.

— Вот и славно. Значит, уже есть начало науки.

Потом он повернулся ко мне.

— Государь, разрешите говорить с ними прямо?

— Если перестанете — считайте, что я заболел.

— Хорошо. — Кивнул он. — Тогда слушайте все. Здесь фамилии снимают у ворот. Остаётся человек. Умеет — идёт вперёд. Не умеет — учится. Не хочет учиться — идёт домой. Понятно?

— Понятно. — Ответили ребята нестройно, но громко.

— Непонятно. — Отрезал Суворов. — Когда понятно — говорят так, чтобы слышно было через поле.

— Понятно! — Рявкнули уже все.

Я усмехнулся.

Потом началась работа.

Не красивый парад. Не игра.

Построение. Развороты. Бег в снегу. Переход через препятствия. Работа с мушкетом. Конный строй. Смена позиций. Разбор ошибок.

Мой взвод состоял из новгородцев, которых Родион успел подобрать и проверить через своих людей. Крепкие парни. Разные. Кто-то из посадских, кто-то сын мелкого служилого, кто-то из вольных работников, кто-то из тех, кому уже надоело смотреть, как благородные решают всё без них.

Родион стоял рядом, хмурый, привычно внимательный.

— Нормальные. — Сказал он, наблюдая, как один из новгородцев слишком резко дёргает мушкетом. — Только этот, Фёдор, горячий. Вперёд полезет.

— Значит, поставим рядом с тем, кто умеет думать.

— Не всегда помогает.

— А ты?

— А я ему по затылку дам, если сильно полезет.

— Вот поэтому ты у меня и отвечаешь за порядок.

Родион покосился на меня.

— Не у тебя. У России.

— Ладно. У России.

Именно тогда прозвучал выстрел.

Один.

Сухой. Резкий.

Мир сначала будто остановился.

Потом всё рвануло.

Родион ударил меня в плечо. Я рухнул в снег, не понимая ещё, откуда стреляли. Над головой закричали. Кто-то рванул саблю. Лошади шарахнулись. Солдаты мгновенно сомкнули строй.

— Левый флигель! Крыша! — Рявкнул Суворов.

Второй выстрел не прозвучал.

Не успел.

Молодёжь сработала быстрее, чем я ожидал. Черкасский и Ефремов рванули к строениям. Тихон Леший исчез где-то сбоку. Яков Сивый уже бежал вдоль стены, пригнувшись. Мирон с двумя солдатами перекрыл проход к конюшням.

— Дан! — Аня была рядом, белая от ярости и страха.

— Цел. — Сказал я, поднимаясь.

Снег на рукаве был холодный. Сердце билось так, что хотелось выругаться на весь плац.

— Не геройствовать. — Прошипела она.

— Я лежал в снегу.

— Это не считается.

Через несколько минут стрелка привели.

Молодой человек. Не солдат. Не крестьянин. Хорошо одет, хотя поверх кафтана была грубая накидка. Лицо серое. Правая рука дрожала.

Он смотрел не на меня.

На снег.

— Имя. — Спросил я.

Он молчал.

Шешковский, оказавшийся рядом почти невероятно быстро, наклонился к нему.

— Имя.

— Алексей… — Выдохнул тот. — Алексей Мстиславский.

У меня внутри всё похолодело.

— Какая ветвь? — Спросил я.

Он поднял глаза.

И в них было не фанатичное безумие. Хуже.

Уверенность человека, которого убедили, что он делает правильное дело.

— Настоящий государь не может быть тем, кого вы поставили. — Прошептал он. — Вы все… чужие. Узурпаторы.

— Кто тебе это сказал?

Он усмехнулся разбитыми губами.

— Вы всё равно не успеете.

Вот тогда я понял.

Счёт действительно шёл на минуты.

— Родион! — Рявкнул я. — Коней!

— Уже!

— Черкасский, Ефремов — со мной. Долгоруков, остаёшься здесь. Никого не выпускать. Шешковский — людей на дом Мстиславских. Немедленно.

— Государь, нельзя… — Начал Шереметев.

— Можно. Потому что если мы сейчас будем собирать совет, там уже никого не будет.

Мы рванули.

Петербург мелькал белыми улицами, тёмными домами, мостами, дворами. Люди шарахались от коней. Сани уступали дорогу. Мороз бил в лицо.

Дом Мстиславских стоял тихий.

Слишком тихий.

Ворота были открыты.

На снегу лежал сторож.

Живой. Связанный. С кляпом во рту.

— Поздно. — Сказал Черкасский.

Я уже знал.

Мы вошли.

Внутри пахло дымом, кровью и дорогими духами.

Боярин Мстиславский лежал в кабинете у стола. Горло было перерезано точно, профессионально. На груди, поверх тёмного кафтана, лежала печать.

Серебряная.

Сокол.

Тот самый сокол Рюриков.

Я взял печать двумя пальцами.

Холодная.

— Они снова обрубили концы. — Тихо сказал Ефремов.

— Да. — Ответил я.

Я смотрел на мёртвого человека.

Он мог быть врагом. Мог быть глупцом. Мог быть участником заговора или просто пешкой. Но кто-то решил, что он больше не нужен.

И этот кто-то не боялся убивать бояр.

Не боялся подставлять Рюриков.

Не боялся стрелять в императора.

— Ладно. — Сказал я наконец. — Разберёмся.

— Государь? — Спросил Черкасский.

Я сжал печать в ладони.