Страница 36 из 129
— Фонд? — переспросил я.
— Деньги на людей. На обучение. На оружие. На лошадей и дорогу. На лекарства. На помощь семьям. На любые дела, для которых нельзя каждый раз ходить с протянутой рукой к старшим.
Я посмотрел на него.
Он не предлагал подачку.
Он передавал ответственность.
И проверял, понял ли я разницу.
— Двадцать процентов сразу деньгами, — сказал я. — Распределить между теми, кто участвовал.
Старшие переглянулись.
Юсупов едва заметно улыбнулся.
— Понимает, — произнёс он.
— Дружина должна получить своё, — продолжил я. — Люди шли в дом, рисковали, вытаскивали раненых, держали проходы. Нельзя говорить им о чести и верности, если после дела всё достанется тем, кто сидел в тёплой комнате.
— Верно, — сказал Василий Долгоруков.
— Остальные восемьдесят процентов — в общий фонд, — закончил я. — На подготовку, снаряжение, лечение, обучение. И на семьи тех, кто будет с нами. Если человек служит рядом, он должен знать: его жена, родители, дети или младшие братья не останутся на улице, если с ним что-то случится.
Шереметев долго смотрел на меня.
Потом кивнул.
— Вот теперь разговор взрослый.
Анна под столом легко коснулась моих пальцев.
И я вдруг понял, что именно сейчас — не во время штурма, не при найденных сундуках и не в доме мёртвого боярина — наша маленькая стая впервые начинает становиться чем-то настоящим.
Не компанией молодых наследников.
Не временным союзом.
Командой.
____________________________________________________________________________________________________
На следующий день в большой комнате собрались все.
Четырнадцать родов.
Наши бойцы.
Девушки, которые тоже не ушли, хотя могли бы. Старшие не запрещали им присутствовать, а молодые уже слишком хорошо знали: если отстранять своих от важных разговоров, потом придётся объяснять, почему решения принимались без них.
Анна стояла рядом со мной.
И я чувствовал: ей нравится происходящее.
Не золото.
Не удачный штурм.
Не то, что у нас появились деньги.
Ей нравилось, что люди постепенно становятся командой. Что они смотрят друг на друга уже не как на чужих представителей чужих фамилий, а как на тех, с кем пришлось пройти через опасность.
На столе лежали кошели, расписки и подробная ведомость, составленная Яном Шнайдером.
Сам Ян выглядел почти счастливым.
Полагаю, только он мог испытывать подобное чувство, когда перед ним лежали таблицы распределения военной добычи.
— Все отработали хорошо, — сказал я, обводя взглядом собравшихся. — Но можем лучше.
Никто не возразил.
Потому что каждый сам помнил, где ошибся.
— Мы взяли трофей. Сдали его власти по закону. Получили свою долю. Восемьдесят процентов остаётся в общем фонде. На развитие, подготовку, снаряжение, лечение и тех, кто придёт после нас.
Кто-то одобрительно кивнул.
— Двадцать процентов — непосредственным участникам. Дружине.
Ян тут же взял карандаш.
— По какому расчёту?
— По старому и понятному. Как у дружин, ушкуйников и казаков. Десять долей общему командиру. Три доли старшим дружинникам. По одной доле младшим бойцам.
Ян быстро заскрипел карандашом.
— Пятнадцать командиров — это сто пятьдесят долей только по старшей ставке.
— Нет, — поправил я. — Общий командир в этот раз один. Остальные четырнадцать — старшие дружинники.
Ян пересчитал.
— Десять долей тебе. Четырнадцать по три — сорок две. Сорок пять младших бойцов по одной. Всего девяносто семь долей.
— Верно.
— Люблю, когда война имеет понятную бухгалтерию, — пробормотал Ян.
— Ты ненормальный, — заметил Борис Шереметев.
— Зато полезный.
Я взял первый кошель и передал его Черкасскому.
— Командирам — получить по ведомости. Каждый отвечает за то, чтобы его люди получили всё сполна.
Николай принял кошель и расписку.
— Получат.
— И сестрёнок не забудьте, — добавил я. — Девушки участвовали не меньше многих мужчин. У кого были свои бойцы или своё дело — получат долю наравне.
На секунду стало тихо.
Потом Мария Шереметева улыбнулась.
— Вот это правильно.
— Надёжный тыл — половина победы, — сказал я.
— А вторая половина? — спросил Ефрем.
— Чтобы тебя вовремя заткнули, когда ты лезешь первым.
По комнате прокатился смех.
Даже Ефрем усмехнулся.
Напряжение окончательно отпустило людей. Кто-то заговорил громче. Кто-то принялся обсуждать, что теперь можно купить: новый карабин, хорошую зимнюю одежду, сапоги, лошадь для семьи. Молодые бойцы переглядывались с тем особенным выражением лиц, которое бывает у людей, впервые убедившихся: обещания действительно выполняются.
В этот момент в дверь заглянул слуга.
— Данила Андреевич… к вам пришли.
Я переглянулся с Анной.
— Похоже, гости.
_______________________________________________________________________________________________
В малой гостиной нас ждали Родион, Фрося и ещё шестеро.
Четверо парней.
Две девушки.
Они стояли настороженно, не зная, куда деть руки и куда смотреть. Одежда на всех была простая, но чистая. Кто-то явно постарался привести себя в порядок перед визитом во дворец: заштопанные рукава, вычищенные сапоги, волосы собраны аккуратнее, чем обычно.
Но привычки не спрячешь.
Каждый держался так, чтобы видеть окна, двери и товарищей.
Артель.
Стая.
Не дворцовые люди.
Не гвардейцы.
Но те, кто уже привык рассчитывать друг на друга.
Родион сделал шаг вперёд.
— Это Мирон. Тихон. Степан. Яков. А это Груня и Дарка.
Я кивнул каждому.
Мирон оказался самым крупным: широкие плечи, тяжёлые ладони грузчика, спокойное лицо. Такой, кажется, мог молча перенести полдома, а потом спросить, куда поставить вторую половину.
Тихон — худой, быстрый, с насмешливыми глазами. У него был вид человека, который в детстве научился бегать раньше, чем говорить, и с тех пор не особенно изменился.
Степан стоял чуть в стороне, но взгляд его постоянно скользил по замкам, дверным петлям, светильникам, окнам. Он оценивал всё, что можно открыть, починить, укрепить или сломать.
Яков, светловолосый и хмурый, смотрел на меня так, будто уже решил, что не любит.
И это было нормально.
Мне не нужна была любовь с первой встречи. Достаточно честности.