Правнук Петра

Молодые Багратионы, Бакихановы, Крайцеры, Шнайдеры, Кумани, Ивановы и Кимы уже были в городе или ехали сюда. Но пока речь шла со старшими.

Я стоял между двумя кругами.

Аня — рядом.

И вдруг мне стало ясно, насколько странно выглядит всё это со стороны.

Двадцатилетний парень в доме старого русского рода. Перед ним — генерал, сенатор, атаман, промышленники, торговцы, морские люди, представители царского грузинского дома и каспийского хана.

И этот парень сейчас должен говорить так, чтобы ему поверили.

Не потому, что у него есть титул.

Не потому, что он может приказать.

А потому, что другого пути нет.

Я шагнул вперёд.

— Благодарю, что прибыли.

Андрей Кумани чуть наклонил голову.

— Люди вашего дома передали старые слова. Такие слова не оставляют без ответа.

— Вам однажды сказали: будет шанс, будет предложение.

Кумани посмотрел на меня внимательнее.

— Сказали.

— Я делаю это предложение от имени того, кто вам это сказал.

В зале стало тихо.

Я чувствовал взгляды взрослых. Тяжёлые. Осторожные. Заинтересованные.

— Я не могу открыть вам всего. Пока не могу. Но грядут большие изменения. В России. На Балтике. На юге. На Кавказе. На Каспии. На востоке, куда от Петербурга слишком долго смотрели как на далёкую пустоту. Во всей стране - Рус возвращается.

Игорь Ким чуть сузил глаза.

Я продолжил:

— Страна велика. Но величина ещё не сила. Сила — это дороги, корабли, заводы, школы, честные договоры, верные люди и умение держать слово. Сила — это когда Архангельск не забывает про Петербург, Петербург — про Охотск, а Охотск знает, что за горизонтом тоже начинается Россия.

Иван Иванов медленно кивнул.

— Верно.

— Мы хотим собрать круг людей, которые будут думать не о том, как урвать себе кусок в смутное время. А о том, как сделать так, чтобы смута не пришла вовсе. Или, если придёт, чтобы Россия пережила её сильнее, чем была.

Арон Шнайдер улыбнулся уголком рта.

— Молодой господин говорит о вещах, о которых обычно думают люди старше его лет на сорок.

— Мне не повезло с возрастом, — ответил я.

Ребекка Шнайдер тихо рассмеялась.

Вольфганг Крайцер спросил прямо:

— Что именно требуется от нас?

— Пока — согласие быть рядом. Познакомиться. Дать вашим детям и наследникам учиться вместе. Тренироваться вместе. Понять, что они не чужие друг другу.

— А потом? — спросил князь Давид.

— Потом будет работа. Большая. У каждого своя. Но одна страна.

Представитель Бакиханова посмотрел на половинку монеты, которую держал в ладони.

— А если ваши перемены окажутся опасны для тех, кто вам поверит?

Я не стал отвечать красиво.

— Они будут опасны. Я не могу обещать обратного. Но я могу обещать, что мы не станем использовать людей как расходный материал. И не предадим тех, кто встанет рядом.

Игорь Ким впервые заговорил:

— Море не любит громких обещаний.

— Я знаю.

— Тогда посмотрим по делам.

— Это честно.

Первым кивнул Андрей Кумани.

— Мы с вами.

Потом Иван Иванов.

— Север умеет ждать. Но если дело настоящее — поможет.

Вольфганг Крайцер произнёс:

— Порядок начинается с доверия. Попробуем его построить.

Арон Шнайдер пожал плечами.

— Если все эти серьёзные люди собрались в одном доме ради слов двадцатилетнего юноши, значит, либо мир сошёл с ума, либо слова стоят внимания. Я предпочитаю проверить второе.

Представитель Бакиханова поклонился.

— Баку услышал.

Князь Давид медленно приложил руку к груди.

— Грузия помнит друзей. И помнит обещания.

Я выдохнул.

— Значит, начинаем.

_______________________________________________________________________________________

Знакомство продолжалось несколько часов.

Сначала — официальные слова, поклоны, представления, осторожные вопросы.

Потом — обед.

И вот за столом всё стало проще.

Прокофий Демидов неожиданно долго говорил с Вольфгангом Крайцером о железе, пушках, древесине для кораблей и о том, почему русские мастера способны сделать всё, если им не мешать начальством.

Крайцер слушал с редкой серьёзностью.

— Хорошее железо, — сказал он, — требует порядка.

— Хорошее железо требует руды, печи и мастера, — отрезал Демидов. — А порядок уже потом.

— Без порядка печь взорвётся.

— Без мастера она не загорится.

Они посмотрели друг на друга.

Потом оба усмехнулись.

Кажется, нашли общий язык.

Степан Ефремов разговаривал с Иваном Ивановым. Двое мужчин были слишком разными: донской атаман и северный корабельщик. Но оба быстро поняли, что ценят одно и то же — прямоту, дело и людей, которые не бегут, когда тяжело.

Юсупов беседовал с представителем Бакиханова так тихо, что никто не слышал слов. Но по выражениям лиц было ясно: они уже обсуждают не просто знакомство, а торговые пути, Каспий, Персию, будущие договоры и цену каждого обещания.

Варвара Алексеевна Шереметева сидела рядом с Ларисой Кумани и Ребеккой Шнайдер. Через четверть часа они уже смеялись так, будто знакомы много лет.

А Пётр Борисович Шереметев всё чаще смотрел на меня.

Не с тревогой.

С интересом.

Он будто заново видел мальчишку, которого знал с детства. И понимал: этот парень уже собрал вокруг себя не просто приятелей.

Почти полуроту молодых мужчин.

Столько же девушек.

Будущие дружины.

Старые рода.

Новые связи.

Север, запад, юг, Кавказ, Каспий, Дальний Восток.

И это было только начало.

Через три дня приехали молодые.

Дом Шереметевых снова ожил.

Во двор въезжали кареты, слуги носили сундуки, лошади били копытами, кто-то кричал, что багаж надо отнести в левое крыло, кто-то уже успел потерять перчатки, а кто-то спорил с кучером на смеси русского, немецкого и французского.

Я стоял у лестницы рядом с Аней.

— Готова? — спросил я.

— Нет.

— Отлично. Значит, всё правильно.

Первым из кареты выпрыгнул Ян Шнайдер.

Невысокий, темноволосый, быстрый, с живыми глазами. Он оглядел двор, дом, нас с Аней и сразу улыбнулся.

— Так. Значит, это и есть знаменитая шереметевская школа, где молодых людей заставляют считать овёс, бегать с саблями и учить турецкий?

— А ещё вставать рано, — сказал я.

Ян помрачнел.

— Вот это уже жестокость.

Следом появилась Софа Шнайдер — спокойная, красивая, с лёгкой насмешкой во взгляде.