Правнук Петра

— Людей надо выводить вот сюда. Тут овраг, тут лес. Конницу пустить сбоку. Главное, чтобы пехота не запаниковала.

— Почему не запаникует? — спросил я.

— Потому что командир будет впереди.

Я ничего не ответил.

Но запомнил.

Клинки и ножи стали отдельной историей.

Мы переоделись в новую форму, которую по моей просьбе сшили в мастерских Шереметевых: плотные светлые рубахи, свободные тёмные брюки, широкие пояса, мягкие сапоги. Не совсем военная одежда, не совсем домашняя. Удобная. Простая. Такая, в которой можно двигаться, падать, бегать, садиться на лошадь и не думать каждую секунду, что дорогая ткань порвётся.

Сначала старшие смотрели на нас с изумлением.

Потом Варвара Алексеевна Шереметева попросила пошить ей такую же рубаху для прогулок.

Прокофий Демидов увидел образцы, покрутил ткань в пальцах и сказал:

— А это ведь можно выпускать.

Анна Демидова подняла глаза.

— Конечно можно.

— Прочно?

— Если делать по уму — прочно.

— Красиво?

— Если не мешать швеям — красиво.

Прокофий Акинфиевич усмехнулся.

— Вот за это я тебя и уважаю.

На поединках все раскрылись иначе.

Борис был быстрым, яростным, иногда слишком открытым. Он любил идти вперёд, давить, навязывать темп. С ним было трудно, потому что он не боялся удара.

Николай Черкасский двигался ниже, легче, резче. Он не любил стоять напротив противника — он искал угол, момент, короткий рывок.

Лев Демидов не суетился. Его удары были тяжёлыми, и если он закрывал линию, пробить его защиту становилось почти невозможно.

Михаил держался аккуратно, расчётливо. Он не был лучшим фехтовальщиком, но умел заставить противника ошибиться.

Ефрем дрался так, словно бой был разговором без лишних слов. Быстро, жёстко, с неожиданными сменами темпа.

Николай Юсупов сначала проигрывал слишком часто. Потом перестал пытаться быть похожим на остальных и начал использовать свою сильную сторону — наблюдение. Он замечал привычки соперника. Через несколько поединков уже знал, где Борис любит делать ложный выпад, когда Михаил отступает на полшага, почему Черкасский всегда смотрит на плечо, а не на кисть.

Аня Шереметева дралась молча.

И это всегда настораживало.

Она была ниже многих, легче, но двигалась быстро. Не пыталась мериться силой. Уходила с линии, меняла дистанцию, работала коротко и точно.

Однажды Борис, проиграв ей тренировочный бой, снял маску и возмущённо сказал:

— Это нечестно.

— Почему? — удивилась Аня.

— Ты маленькая.

— И что?

— Ты должна быть… не знаю… медленнее.

— Ты тоже не очень большой, Борис.

Все вокруг замолчали.

Борис посмотрел на неё.

Потом на меня.

Потом сказал:

— Дан, твоя жена опасная.

— Я знаю.

— И ты ничего не делаешь?

— А что я могу?

Аня улыбнулась так, что Борис махнул рукой и ушёл искать воды.

Стрельба из пистолетов и штуцеров оказалась серьёзнее, чем многим представлялось.

Грохот выстрела бил в грудь. Пороховой дым щипал глаза. После нескольких попыток плечи начинали ныть, пальцы уставали, а мишень вдруг превращалась не в круг на доске, а в далёкую, упрямую точку.

Я следил за всеми.

Не как судья.

Как человек, который уже начал чувствовать: эти люди могут стать не просто друзьями. Они могут стать опорой. Не мне одному — стране, которую мы собирались менять.

И от того, насколько хорошо они научатся думать, держаться, доверять друг другу, зависело слишком многое.

По итогам тестов не было победителей и проигравших.

Были сильные стороны.

И слабые.

У Бориса — порыв, храбрость, конница, люди. Но нужно терпение.

У Михаила — порядок, право, расчёт. Но нужно учиться видеть не только схему, но и сердце человека.

У Николая Юсупова — языки, дипломатия, понимание мира. Но иногда решение надо принимать до того, как все слова будут подобраны.

У Черкасского — скорость и интуиция. Но без дисциплины даже самый смелый рейд заканчивается могилой.

У Льва — техника, прочность, снабжение. Но хитрый враг редко приходит туда, где его ждут.

У Александра — дальний взгляд. Но иногда надо уметь действовать сегодня, а не после трёх подготовленных докладов.

У Ефрема — личная верность и сила. Но люди идут за командиром не только в атаку, им ещё нужно объяснить, зачем они идут.

У девушек всё было так же: каждая сильна по-своему. И каждая должна была стать ещё сильнее.

Вечером, когда мы сидели в малой столовой Шереметевых, усталые, голодные и довольные, я смотрел на них и думал:

— Вот они. Первые.

Пока ещё молодые.

Пока ещё не до конца понимающие, во что ввязались.

Но уже свои.

И это было важнее любой оценки.