Страница 128 из 129
И я почувствовал, как у меня самого защипало в глазах. Ещё бы — три тысячи вёрст, пять месяцев, десятки городов, покушения, бои, бессонные ночи, — и вот. Площадь в Ковно, и люди кричат, и шапки в небе, и дети смеются, и это — не завоевание. Это — возвращение.
— Получилось, — подтвердил я.
И Суворов рядом, который всё это время стоял с каменным лицом и ничем его не выдавал, вдруг улыбнулся. Широко, по-мальчишески, так, что на мгновение он стал не генералом, а просто — человеком, которому хорошо.
______________________________________________________________________________________________
Вечером — встреча, которую я готовил давно.
Комната была маленькая, без лишних людей. Я, Борис Юсупов, Александр Бек-Черкасский, Степан Иванович Шешковский. И — Шуваловы. Оба. Александр Иванович и Андрей Иванович.
Новгородцы держали периметр, как всегда. Анна сидела в углу, у стены, — не вмешиваясь, но присутствуя. Она всегда присутствует, когда речь идёт о людях, которых можно либо вычеркнуть, либо поднять. Потому что она — за второе. Всегда.
Шуваловы вошли и остановились. Два брата. Александр — постарше, лицо жёсткое, нервное, взгляд — быстрый и тяжёлый, как у человека, который привык первым видеть опасность. Андрей — помоложе, спокойнее, но с той же закалкой. Оба — умные. Оба — опасные. Оба — на грани.
Их род был на краю. Иван Шувалов — мертв. Пётр Шувалов — мёртв. Мятеж, который они подняли, был раздавлен быстро и жёстко. Пули были направлены, и некоторые — уже нашли цель. Шуваловы стояли у пропасти, и оба знали это.
Я не стал ходить вокруг.
— Вы подняли мятеж, — сказал я. — Вы поплатились. Иван и Пётр — мертвы. Род — на грани. Сейчас можно одно из двух: вычеркнуть вас, или дать подняться.
Пауза. Александр Шувалов смотрел на меня не дыша. Андрей — тоже, но тише, глубже.
— Я предлагаю второе, — сказал я.
И увидел, как Александр Шувалов — человек, который провёл жизнь при дворах, в интригах, в канцеляриях, в тайных экспедициях, — вздрогнул. Один раз. И замер.
— Через год мы пойдём в Крым, — продолжил я. — Сенявин сейчас строит флотилию. Вы пойдете помогать ему. Лично. Оба. Потом — лично участвуете в операции в Крыму. Детали — позже.
Я посмотрел на Александра.
— Когда всё сложится, в следующем году, — Александр становится князем-наместником прибрежного Крыма, в составе имперского домена. — Я сделал паузу. — Вы понимаете, что это значит?
Александр Шувалов понял мгновенно. Князь-наместник. Крыма. Прибрежного. Не просто должность — титул, территория, будущее. Из опального рода, который стоял у пропасти, — в князья. На новые земли, на южное море, на рубеж, который будет строиться с нуля. И это домен императора, дружина, большая дружина, как у легендарных Русов. Он Рюрик, он возвращает эти времена.
— Андрей — его помощник, — добавил я. — Вместе. Но отвечает — Александр.
— Так же, — продолжил я, — мы закрепляем за вами Вологодское княжество. Подумайте, кто может им управлять, пока вы не освободитесь из Крыма. Ну, скажем, года три-четыре. Потом передадите Крым Андрею и сами уедете на заслуженный отдых в эту сказочную Вологду.
Я улыбнулся. Потому что «заслуженный отдых» для Шувалова — это как «тихая гавань» для акулы. Но шутка была добрая, и оба это поняли.
Александр Шувалов заговорил мгновенно. Без паузы, без раздумий, без торгов:
— Я согласен. — Голос — твёрдый, но с трещиной, в которой проступало что-то человеческое, то, что он обычно прятал за маской канцелярского холоднокровия. — Андрей тоже. Мы отработаем. Не предадим. Мы не предавали — просто ошиблись.
Он сглотнул.
— А на Вологду… — он чуть помедлил, и я увидел, как за его глазами прошла быстрая мысль, расчёт, выбор. — Мой зять. Головкин. Только ему бы тоже дать чего?
Головкин. Сын вицеканцлера. Известная личность. Я знал о нём, знал достаточно, чтобы понимать: человек способный, но не прикаянный, как и весь его род в последние годы.
Я улыбнулся и кивнул.
— Знаю. Известная личность. Согласен. По приезде в столицу решим. Думаю, ему Устюг понравится. И Вологда тоже. Ну и граф — Головкин звучит неплохо.
И тут Анна вступила. Тихо, из угла, но — так, что все повернулись.
— У него вроде сыновья, дочери. Все как-то не прикаянные, я слышала.
Шешковский — Степан Иванович, который молчал всё это время и, казалось, просто впитывал, — чуть кивнул. Потому что Шешковский знает всё. Это его работа — знать всё. И он подтвердил: да, слышала правильно, не прикаянные.
Аня продолжила:
— А мы поможем. В Устюге и Вологде много деловых купцов. Крепкий народ. Свежая кровь.
Она посмотрела на меня.
— Поможем? — спросила она.
Я засмеялся. Потому что это было так — Аня. Так — нас. Так — точно.
— Поможем, — сказал я. — Пётр помогал, и мы поможем.
Александр Шувалов смотрел на нас. На меня, на Анну, на Шешковского, который кивал, на Юсупова, который улыбался своей знаменитой полуулыбкой. И я видел, как в его глазах что-то меняется. Не сразу. Но — меняется. Он понял.
Это был не пожалование. Не помилование. Не жест милости. Это был — шанс. Вытащенный счастливый билет. Для него, для племянника, для Головкиных, для детей, для внуков, для тех, кого он ещё не знал, но которые будут носить фамилию Шуваловых и Головкиных через десять, двадцать, пятьдесят лет.
На поколения вперёд.
И он это понял.
— Мы не подведём, — сказал он. И это звучало не как клятва, а как факт.
— Знаю, — ответил я. — Потому и предлагаю.
____________________________________________________________________________________________________
Утро было серое, прохладное, с лёгким ветром с Немана. Ковно просыпалось неспешно, как город, который ещё не до конца верит, что всё это — всерьёз.
Мы вышли пешком. Я, Анна, ближние. Родион — слева, на полшага позади, с тем выражением лица, которое говорит: я вижу каждый двор, каждую крышу, каждого человека, который стоит у стены слишком спокойно. Мирон — справа, массивный, спокойный, как скала. Тихон — где-то впереди, потому что Тихон всегда впереди, даже когда идёт за тобой. Степан и Яков — рядом, один с инструментом в кармане, второй с ножом, но так, чтобы не было видно.
Аня шла рядом со мной, держа меня за руку. Просто — за руку. Не потому что боялась, а потому что хотела. И мне было тепло от её ладони, от её пальцев, от того, что она — рядом.
Мы шли по улицам Ковно. Не торопясь. Не с инспекцией, а — гуляя. Смотрели.
— Красивый город, — сказала Аня, глядя на костёл, который стоял на углу, серый, приземистый, с башней, на которой гнездились голуби. — Не Питер, но — свой. Живой.