Страница 126 из 129
— Они улыбаются. Смотри.
Я посмотрел. Женщина у фонтана на рыночной площади — пожилая, в тёмном платье, с усталым лицом — улыбалась. Не нам. Не колонне. Она улыбалась как-то изнутри, как будто у неё отлегло от сердца что-то, что давило давно, годами. Может, десятилетиями.
— Вот ради чего мы здесь, — сказал я.
Аня кивнула. Она понимала. Она всегда понимает.
______________________________________________________________________________________________
Площадь была не большая — Ковно не Петербург и не Варшава, — но на ней поместилось всё: мы в центре, новгородцы полукругом, позади — ближние, и народ. Народ, который шёл и шёл, и заполнял каждый двор, каждый переулок, каждый клочок свободного места, и молчал. Не зловеще. Выжидательно.
Я стоял рядом с Анной, чуть впереди всех. Слева — Василий Иванович Суворов, невысокий, подвижный, с лицом, на котором постоянно играла полуулыбка человека, который видит мир как поле для манёвра и наслаждается этим. Справа — Борис Григорьевич Юсупов, старший, спокойный, с тем выражением лица, которое говорит: я был при дворах, я видел интриги, я знаю цену словам, и я слушаю не ушами, а всем своим существом. Чуть позади — ближники. И по бокам — новгородцы, которые держали пространство так, что никто из толпы не чувствовал себя запертым, но и не мог случайно оказаться слишком близко.
Народ ждал. Что скажет этот странный император? Молодой, слишком молодой для императора, с рыжей женой и разбойничьей свитой, и армией, в которой татары едут рядом с гвардейцами, а казаки — рядом с горцами.
Я сделал шаг вперёд.
— Мы не вернулись, — сказал я. Голос — не крик, не парадный рёв. Ровный, как разговор. Но площадь была тихая, и каждое слово шло далеко. — Это вы вернулись домой.
Пауза. Народ слушал.
— Россия приветствует вас. Не завоевывает. Не занимает. Приветствует. Потому что вы — наши. Были, есть и будете. А все остальные новости — завтра.
Я обвёл взглядом площадь. Лица. Старые, молодые, мужские, женские. Польские, литовские, еврейские, русские. Все. Каждое — со своей историей, со своей болью, со своим ожиданием.
— И они вам понравятся, — добавил я и улыбнулся.
И площадь — выдохнула. Не аплодисменты, не крики, а просто выдох. Как человек, который долго задерживал дыхание и наконец позволил себе снова дышать.
Кто-то в толпе снял шапку. Потом ещё один. Потом ещё. Не потому что надо, а потому что — правильно.
Анна рядом тронула мою руку. Коротко, незаметно для других. Для меня — как сигнал: хорошо. Правильно. Ты — молодец.
Я сжал её пальцы в ответ. И мы стояли так, на площади Ковно, в августе 1762 года, — молодые, живые, и впереди у нас была вся империя.
________________________________________________________________________________________________
Зал был не парадный — один из губернаторских покоев в городском доме, который нам подготовили. Стол, карты, свечи, и по стенам — люди. Магнаты стояли. Не сидели — стояли, потому что сидеть в присутствии императора, который приехал к ним с армией и с предложением, — это означало бы слишком многое.
Я не стал тянуть.
— Господа, — сказал я, — я предлагаю вам княжества.
Тишина. Абсолютная. Даже Суворов, который знал, замер.
— Княжество Ковно — дому Пацев, — я посмотрел на Михаила Паца, который стоял первым справа, прямой, как копьё, с лицом, вырубленным из старого литовского камня. — Княжество Тельши и Жемайтия — дому Гедройцев.
Михаил Пац не дрогнул. Но я видел: его правая рука, лежавшая на эфесе, чуть дрогнула. Один раз. И замерла.
— Кроме того, — продолжил я, — графства и баронства. Десять графств и пятьдесят баронств — вашим родичам, ближним, тем, кого вы сочтёте достойными. Итого: два княжества, десять графств, пятьдесят баронств.
Я выдержал паузу. Дал им осознать цифры.
— Но.
Это «но» повисло в воздухе, как клинок.
— Но это не подарки. Это — обязанность. Вы поднимаете территории. Вы строите города. Вы учите наследников. Вы служите. И вы — с Россией. Не с Россией русских. С Россией всех. Наши рынки — ваши. Ваши рынки — наши. Мы — вместе. Не хозяин и данник. Вместе.
Я обвёл их взглядом. Каждый — лицо, история, род, который помнит себя не одно столетие. Пацы, Гедройцы, — они знали, что такое быть князьями. И знали, что такое потерять это. Здесь, на этих землях, титул — не украшение, а выживание.
— Я не прошу вас решать сейчас, — сказал я. — Я предлагаю. Думайте. Но не долго. Потому что впереди — работа, и её много.
Михаил Пац заговорил первым. Голос — низкий, ровный, с тем литовским акцентом, который делает каждое слово весомее.
— Ваше Императорское Величество, — сказал он, и это звучало не как обращение, а как признание. — Дом Пацев принимает.
Коротко. Без условий, без торгов, без оговорок. Потому что Пацы — старый род, и старый род знает: когда император предлагает тебе княжество и не просит ничего, кроме службы, — ты берёшь. И служишь. Потому что альтернатива — не свобода, а забвение.
— Дом Гедройцев принимает, — Юзеф Гедройц, стоявший левее, сказал это тише, но так же прямо. — Служить — будем. Наследников — учить. С Россией — быть.
Я кивнул.
— Тогда знакомьтесь с наместниками.
Двери открылись, и вошли двое. Первым — граф Роман Илларионович Воронцов, наместник Ковно. Средних лет, статный, с лицом, на котором читалось: я знаю, как управлять территорией, я знаю, как вести отчётность, и я не собираюсь мешать князю в его княжестве, но я буду следить, чтобы всё было по закону.
Вторым — князь Николай Иванович Одоевский, наместник Тельши и Жемайтии. Старше, суше, с глазами, которые всё замечали и ничего не забывали. Из тех людей, которые не говорят много, но когда говорят — слушают все.
— Граф Воронцов — наместник Короны в Ковно, — представил я. — Князь Одоевский — наместник в Тельши и Жемайтии. Они — не ваши надзиратели. Они — связующее звено. Налоги, армия, крепости, внешние сношения — через них. Остальное — ваше. Управляйте, стройте, развивайте.
Пац и Воронцов посмотрели друг на друга. Два оценивающих взгляда. Два профессионала. Я видел: они поняли. Не полюбили — это потом. Поняли — сейчас.
Гедройц и Одоевский — то же. Короче, суше, но — поняли.
— Хорошо, — сказал я. — Завтра — представление народу. Сегодня — отдыхайте. И подумайте, кому из ваших дать графства и баронства. Списки — к утру.
Они ушли. А я повернулся к Юсупову, который стоял у стены и молча наблюдал за всем с той полуулыбкой, которая означает: я видел в десять раз больше, чем показал.
— Борис Григорьевич, — сказал я, — как вам?