Страница 101 из 129
Глава 26 Минск уже виден
Солнце катилось к закату, окрашивая поля в медово‑янтарный цвет. Кое‑где на горизонте ещё темнели островки леса — дубы, сосны, берёзы, — но вокруг дороги лежало открытое пространство, ровное, бескрайнее, и на нём всё было залито этим тёплым, густым светом, от которого хотелось прищуриться и просто дышать.
Я сидел в седле, чуть склонив голову, будто прислушивался к чему‑то далёкому. Лошадь шла ровным, привычным шагом — за полтора месяца похода она выработала свой ритм, и я почти не правил, только чуть касался поводьев, время от времени поглаживая её шею. Копыта глухо стучали по утоптанной дороге, и этот стук — мерный, ровный, как сердцебиение — стал таким привычным, что его почти не замечал.
Я думал о Минске. О том, что ждёт впереди. О людях, которые сейчас живут в этом городе и не знают, что завтра их мир изменится. О магнатах, которые приедут говорить со мной — осторожные, надменные, испуганные, хитрые, — и каждому нужно будет посмотреть в глаза и понять, кто из них готов служить, а кто — лишь ждёт случая.
Но ещё я думал о другом. О тёплой воде. О тишине. О том, как пахнет речной камыш в июльский вечер. О том, как Анна выглядит, когда волосы мокрыми прядями прилипают к плечам, а в глазах — ни тревоги, ни страха, только этот озорной, дразнящий блеск, который она умеет показывать только мне.
— Знаешь, — тихо сказал я, не глядя на неё, — иногда мне кажется, что весь этот поход, все эти полки и договоры — лишь предлог, чтобы просто ехать вот так рядом с тобой. И чтобы где‑нибудь свернуть с дороги, найти тихий омут, упасть в него и забыть про короны, престолы и наследников.
Анна ехала рядом, легко держа поводья. Её рыжие волосы вспыхивали в косых лучах, словно тлеющие угольки, и я краем глаза поймал этот отблеск, почувствовал, как внутри что‑то тёплое и мягкое шевельнулось — не страсть, не волнение, а ту простую, безусловную нежность, которая не требует слов и не объясняется логикой.
Она усмехнулась, искоса глянув на меня:
— Ты серьёзно? Прямо посреди корпуса, под носом у новгородцев и всех этих «волков»?
— А что? — я чуть приподнял бровь, в голосе мелькнула озорная нотка. — Новгородцы — люди понятливые. Да и потом, мы же не насовсем. Просто на час. Или на два.
— Или на три, — подхватила Анна, и в её голосе была та особенная интонация, которая появлялась, когда она уже согласилась, но ещё не хотела признаться в этом прямо. — А потом — что? Вернёмся мокрые, растрёпанные, и Суворов посмотрит на нас этим своим взглядом?
— Каким? — я повернулся к ней.
— Ну, этим. — Анна чуть нахмурила брови, выпрямила спину и произнесла с почти суворовской чёткостью: — «Готовы?»
Я рассмеялся — негромко, по‑настоящему, и в этом смехе было столько облегчения, будто с плеч упал груз, который я нёс уже давно.
— Нет, Суворов так не скажет. Суворов скажет: «Готовы? Плохо. Ещё раз».
Анна рассмеялась тоже, и этот смех, лёгкий и звонкий, будто стёр с моего лица привычную сосредоточенность. Несколько секунд мы просто ехали рядом, смеялись, и в этом смехе не было ничего от императора и императрицы — только двое, которые давно не были просто вдвоём, и которым это было нужно больше, чем мы готовы признать.
— А если серьёзно, — сказала Анна, отсмеявшись, — когда мы последний раз просто… останавливались? Без повода, без плана, без «надо обсудить»?
Я задумался. И не смог вспомнить. Киев? Нет, там были покушения. Брянск? Там — переговоры. Курск? Чернигов? Луцк? Брест? Каждая остановка — дела, встречи, разведка, планы. Даже ночи — и те были наполнены: доклады, совещания, тревога, ожидание удара.
— Не помню, — признался я, и в голосе мелькнула тень удивления. — Совсем не помню.
— Вот видишь, — Анна кивнула, и в этом кивке было не торжество, а тихая, почти незаметная грусть. — Мы же не лошади. Даже лошади, и те — вон, щиплют траву на привале. А мы — нет. Мы всё время в строю.
Я посмотрел на неё — внимательно, по‑настоящему, не краем глаза, а прямо. И увидел то, что не замечал за делами: тень усталости под глазами. Чуть натянутую улыбку. Привычку держать плечи прямо, даже когда не нужно. Она держалась — конечно, держалась, она всегда держалась, — но за этой привычной прочностью скрывалась обычная восемнадцатилетняя девчонка, которая просто хотела посидеть рядом с мужем у воды и чтобы никто не трогал нас хотя бы час.
— Ладно, — сказал я, и в голосе моём была не решимость императора, а мягкость, которую я позволял себе только с ней. — Вернёмся — сгоняем. Найдём омут. Тихий. Глубокий. С камышами. И будем там, пока не надоест.
— Зимой, что ли, в Неве? — поддразнила она, и в её глазах заплясали смешинки.
Я на секунду замер, будто и правда представил это — лёд, прорубь, пар, снег на ресницах, и Анна, выныривающая из ледяной воды с криком, на который сбегутся все новгородцы. Потом медленно кивнул:
— Зимой… в Неве… Знаешь, звучит почти как план. Если доживём.
— Ты? Не доживёшь? — Анна фыркнула. — Ты же поразительно живучий. Это, между прочим, наша семейная традиция.
— Чья — наша? Твоя или демиурга?
— Общая, — она пожала плечами с таким видом, будто речь шла о погоде, а не о бессмертном сознании, которое перескакивает из тела в тело на протяжении тысячелетий. — Ты — не умираешь. Я — не даю тебе заскучать. Локи — портит всё, что можно. Аня и Эйза — спасают то, что осталось. Система работает.
Я хмыкнул. Ничего не сказал. Только протянул руку и чуть сжал её пальцы — коротко, почти незаметно, чтобы не увидели в строю. Но этого было достаточно.
Мы оба улыбнулись, и в этой улыбке было что‑то почти детское — радость от того, что можно вот так, запросто, мечтать о невозможных вещах. Купаться в Неве зимой. Свернуть с дороги ради омута. Забыть про короны. Будто это просто двое, которые едут через поля в июльский вечер, и мир — большой, тёплый, добрый, — и нам не нужно никому ничего доказывать.
За спиной, в колонне, шли полки. Тыловой гул — скрип телег, приглушённые голоса, ржание лошадей — стоял привычным фоном, и я давно перестал его замечать. Но сейчас, в этой тишине между мной и Анной, я вдруг услышал его как‑то по‑новому. Будто мир напомнил: ты не один. За тобой — двадцать тысяч. И все они смотрят на тебя. И все они ждут.
Я чуть выпрямился в седле. Улыбка не исчезла, но спина стала прямой, плечи — развёрнутыми, взгляд — собранным. Два человека в одном. Император и просто Дан. И оба — настоящие.