Страница 23 из 56
Конечно, Потапов рисковал, демонстративно сидя в кафе каждый вечер, в то время как конфликт с опасным соперником нарастал все сильнее и сильнее. Но этот риск оправдался, поскольку расчет на эмоциональность и самомнение Зубана оказался верен.
Однако все же единственное, чего не учел Потапов, это влияние Зубана в милиции. Несмотря на то что против Зубанова и его людей, взятых с поличным при вооруженном налете, было возбуждено уголовное дело, а магнитофонная запись разговора с Зубаном в баре послужила, кроме показаний свидетелей, одной из главных улик против бандита, Зубанов все же был выпущен на свободу под залог, дав подписку о невыезде.
Горчаков, к тому времени уже находившийся на содержании потаповской организации, позвонил Крестному в тот же день, когда Зубанов вышел на свободу, и сообщил:
— Все, что мог, я сделал. Суд состоится, и Зубану с его «братками» светит серьезный срок. Но в милиции есть какая-то волосатая рука, и кто-то влиятельный дает ему шанс выбраться из этой истории. Поэтому будь внимателен и бдителен, от этого козла можно многого ожидать. Не езди никуда без охраны.
— Спасибо за предупреждение, — сказал Потапов. — Но нет такой охраны, которая могла бы надежно защитить от пули киллера.
Потапов понимал, что Зубану дали шанс разделаться с ним. Если Зубанова выпустили на свободу, то это может привести и к тому, что дело замнут вовсе. Это означало, что войны между группировками не избежать.
Просчитывая ситуацию, складывающуюся вокруг него, Сергей догадывался, что кто-то из ментовского руководства снова хочет одним ударом устранить двух авторитетов. Самым удачным вариантом для махинаторов был вариант, когда Зубан устраняет Потапова физически, а его самого, находящегося под следствием, после этого сажают за решетку.
Ситуация накалялась, над Потаповым начали сгущаться тучи, расклад сил склонялся не в его пользу. До Сергея начали доходить слухи, что многие уголовные авторитеты города склонны поддержать Зубана. Он был для них понятнее и ближе Крестного, который, по их мнению, слишком тяготел к легальному бизнесу со всеми сопутствующими этому атрибутами и держался немного особняком от основной массы братвы.
Его не понимали и боялись, одного этого уже было достаточно для того, чтобы поддержать Зубанова, авторитета традиционных взглядов и поведения.
Вот в такой ситуации Потапову и позвонил человек, назначенный братвой «смотрящим» в этом городе.
— Ты меня, наверно, не узнаешь, Сережа, — послышался в трубке скрипучий старческий голос. — Василий Петрович меня зовут. Не заглянешь ли ко мне сегодня на огонек, чайку попьем, о жизни поговорим. Уважь старика, приди…
Потапов минуту-другую напряженно размышлял, затем коротко ответил:
— Хорошо, я приду…
Этот звонок Сергей предвидел. О том, что в город московскими ворами был прислан новый «смотрящий», Потапову доложили давно, несколько месяцев назад. Он помнил Гаврилова и был уверен, что рано или поздно эта встреча состоится. Гаврила, как только обжился в своем новом доме, начал постепенно знакомиться с местной братвой и наблюдать за криминальным миром новой вотчины. Но Сергей не спешил на встречу со старым вором, он был уверен, что тот рано или поздно выйдет на него сам. Однако в сложившейся ситуации это могло быть и плохим предзнаменованием.
Поздним вечером этого дня Потапов, несмотря на категорические протесты со стороны Бойко и Карпова, все же переступил порог старого кирпичного особняка на окраине города.
Его встретил молчаливый здоровяк, вооруженный помповым ружьем, и провел в дом.
Гаврилов почти не изменился с тех пор, как они виделись несколько лет назад в пересыльной тюрьме. Но теперь на нем был неброский, хотя и дорогой костюм темно-синего цвета и темная рубашка. На носу по-прежнему красовались дорогие, в тонкой оправе, очки, выделявшиеся на его потрепанном, морщинистом лице.
Теперь его можно было принять за старого профессора-геолога, проведшего большую часть своей жизни в экспедициях.
— Присаживайся, Сережа. Я в этой хате только что сам стал себя чувствовать как дома. Не жил никогда в таких хоромах. Но на старости лет решил в родные места перебраться, братва мне эту хату и подарила. Не многие ведь знают, что я в этом городе родился когда-то. Но еще мальчишкой меня родители увезли в другие края.
Гаврилов встретив Потапова на пороге просторного зала, служившего для приема гостей, проводил до дивана. Сам же уселся в кресле напротив.
— Ты изменился, Сережа, окреп и возмужал с тех пор, как я тебя последний раз видел. Я ведь верил, что ты не сломаешься и еще поднимешься в этой жизни. Вижу, что мои советы пошли тебе на пользу.
— Да, это так, Василий Петрович, — ответил Потапов, — я вам благодарен за помощь и за поддержку.
Гаврилов добродушно заулыбался и махнул рукой.
— Да ладно, не преувеличивай… Скажешь тоже, помощь. Таким, как ты, только советом можно помочь.
Потапова нисколько не вводил в заблуждение добродушный тон Гаврилова и то, что он начал с воспоминаний об их первой встрече. Он понимал, что его пригласили не для этого, и постарался перевести разговор ближе к делу.
— У вас, Василий Петрович, похоже, и сейчас для меня какой-то совет имеется, — грустно улыбнулся Потапов. — Вы ведь в наш город не только дни свои доживать приехали, вас сюда крутая братва прислала за местными присматривать.
Добродушие постепенно растворилось на лице Гаврилы, оно стало хмурым и задумчивым.
— Прав ты, Сережа, — после паузы произнес он. — Вот я и присматриваюсь пока к «браткам», кое с кем даже, кто посерьезнее, встречаюсь время от времени… Неспокойный у нас город, много мути в головах и беспредела в поступках.
— Какие времена, такие и люди, — ответил Потапов.
— Наверное, — так же задумчиво произнес старик, — только вот я так себе мыслю, что как бы времена ни менялись, а человек человеком оставаться должен. А это я пока не часто в людях вижу. Говоришь, бывает, с человеком и ни единому его слову не веришь, потому как в глазах одна мысль — как бы лаве побольше нарвать. И все в этой жизни он одним мерилом оценивает, других понятий для него не существует. Вот потому братва и режет друг друга, как на скотобойне.
Потапов почувствовал, что разговор подходит к своей кульминации, и решил задать вопрос напрямую.
— Это вы обо мне и о Зубане речь ведете?