Страница 71 из 74
Я делаю шаг к нему.
— Да.
Он не сразу реагирует.
— Что?
— Да, Степан.
Его лицо меняется так резко, что у меня снова сжимается горло. С него будто спадает невидимый вес, который он носил слишком долго и даже не замечал.
— Ты уверена?
— Нет.
Он замирает. Я протягиваю ему руку.
— Но я выбираю попробовать. И выбираю тебя. Мишу. Нас. Даже Шурика, хотя это спорное решение.
Он выдыхает, почти смеется и надевает кольцо мне на палец. Его руки дрожат. Совсем немного, но я чувствую.
Кольцо садится идеально.
— Я тоже не уверен, что Шурик выдержит семейную ответственность, — говорит он.
— Придется воспитывать.
— Меня или хомяка?
— Начнем с тебя. Хомяк перспективнее.
Он поднимается. Мы стоим совсем близко, и я впервые не хочу отступить, проверить расстояние, спрятаться за чашкой, шуткой или Мишей.
Степан осторожно касается моей щеки.
— Можно?
Я улыбаюсь сквозь слезы.
— Уже можно.
Он целует меня бережно. Не так, как в кино, где сразу музыка и все исчезает. Нет. Я слышу, как за стеной что-то шуршит, как на кухне тихо щелкает остывающий чайник, как где-то в клетке Шурик устраивает ночную перестановку опилок.
Но именно поэтому все настоящее.
Его ладонь теплая на моей щеке. Мое сердце бьется слишком быстро. Я подаюсь ближе, цепляюсь пальцами за его рубашку и впервые позволяю себе не думать, что будет дальше через месяц, год или после очередного документа.
Сейчас он рядом. И я сказала да.
— Фууу, целуются.
Мы отстраняемся одновременно.
В дверях стоит Миша. В пижаме, с динозавром под мышкой и таким выражением лица, будто он застал взрослых за чем-то ужасно неприличным и совершенно ожидаемым.
За его плечом в клетке Шурик гремит колесом, видимо, полностью разделяя возмущение.
— Миша, — говорю я, чувствуя, как лицо мгновенно становится горячим. — Ты должен был спать.
— Я спал. Потом проснулся от семейного события.
Степан опускает руку, но не отходит от меня.
— И как ты оценил событие?
Миша хмурится.
— Слишком много поцелуев. Но в целом хорошо.
Я закрываю лицо ладонью.
— В целом?
— Ну да. Мама сказала «да».
Я опускаю руку.
— А ты подслушивал?
— Нет. Я проверял, не плачешь ли ты.
После этого я уже не могу сердиться.
— Не плачу.
— Почти.
Степан смотрит на меня, и в его глазах столько тепла, что я снова едва не начинаю. Миша подходит ближе и спрашивает:
— Значит, вы теперь женитесь?
— Если мама не передумает, — говорит Степан.
Я смотрю на него.
— Осторожнее.
— Если мама не передумает по очень уважительной причине, связанной исключительно с моим плохим поведением.
Миша кивает.
— Тогда надо дописать договор.
— Какой пункт? — спрашиваю я.
Он задумывается.
— Четвертый. Целоваться можно, но не при детях.
Степан делает серьезное лицо.
— Внесем на обсуждение.
— И пятый, — добавляет Миша. — Папа остается.
— Это уже есть на холодильнике, — напоминаю я.
— Там с ошибкой.
— Смысл правильный.
Миша смотрит на Степана.
— Ты правда остаешься?
Степан опускается перед ним на корточки.
— Правда.
— Навсегда?
Он не отвечает сразу. И я внезапно понимаю, что люблю эту паузу. Потому что раньше он дал бы обещание моментально, чтобы закрыть вопрос. Сейчас он выбирает слова так, чтобы не пообещать больше, чем сможет выполнить. Даже ради детского спокойствия.
— Я буду рядом, — говорит он. — Каждый день, когда вы с мамой будете мне позволять. И даже когда будете сердиться, я не исчезну.
Миша думает.
— Это почти всегда.
— Хорошо.
— И на завтрак?
— На завтрак особенно.
— Тогда ладно.
Миша обнимает его за шею так резко, что Степан едва удерживает равновесие. Несколько секунд он стоит на коленях посреди гостиной, прижимая к себе сына, и смотрит на меня поверх его плеча.
Я не знаю, как выглядит счастье у других людей.
У нас оно выглядит как мужчина в дорогих брюках на ковре, шестилетний мальчик с динозавром, кольцо на моей руке, хомяк, которого нельзя подпускать к документам, и детский лист на холодильнике с ошибкой в самом важном слове.
Миша отпускает Степана и зевает.
— Я теперь спать. Только больше не целуйтесь громко.
— Мы не громко, — говорю я.
— Мне все равно было слышно.
Он уходит в комнату, а потом возвращается через секунду, высовывает голову и добавляет:
— Но я рад.
Дверь закрывается. Я остаюсь со Степаном в гостиной. Он смотрит на меня, потом на кольцо.
— Я могу еще раз?
— Что?
— Поцеловать.
Я делаю вид, что думаю.
— По новому договору нельзя при детях.
— Детей в комнате нет.
— Хомяк есть.
— Шурик отвернулся.
Я смеюсь, и он целует меня снова. Уже чуть увереннее, но все равно бережно. Теперь я не просто не отстраняюсь. Я сама обнимаю его за шею.
На холодильнике за моей спиной все еще висит лист с ошибкой: «ПАПА ОСТАЕЦА». И впервые за долгое время не жду, что счастье сейчас кто-нибудь отнимет.
Оно просто остается.