Страница 16 из 74
Уже ищет обеими руками — перебирает бумаги, заглядывает под папку, под блокнот, под подставку с ручками. Документа нет.
Я жду.
Соболева выходит из переговорной с хомяком в руках, быстро подходит к столу, берет клетку и, не глядя на меня, закрывает Шурика внутри. Движения точные, быстрые, видно, что пальцы дрожат, но она все равно справляется.
Я машинально слежу за ее руками, потом взгляд опускается на столик у дивана, и вижу этот документ под Мишиной ладонью. Миша сидит сосредоточенный, как маленький чиновник на проверке, и что-то дорисовывает на документе зеленым карандашом.
Я подхожу.
Миша поднимает голову. Марина перестает дышать. Надя замирает с клеткой в руках. А я смотрю на этот лист и понимаю, что вот теперь — все. Не хомяк в пиджаке, не рыжая морда у воротника, не то, что полсовещания сидело с каменными лицами. А вот это: документ в моей приемной, в руках ребенка.
Я медленно беру лист двумя пальцами и поднимаю глаза на Надю. Она бледнеет еще сильнее, хотя, казалось бы, уже некуда.
— Это моя вина, — говорит она быстро. — Я должна была…
— На этом наше сотрудничество закончено, — отрезаю я.
Она осекается. Миша переводит взгляд с меня на мать, но не говорит ни слова.
— Всего хорошего, — продолжаю я тем же голосом. — В ваших услугах я больше не нуждаюсь.
У Нади дергается щека.
— Степан Евгеньевич, я…
— Нет.
Она замолкает. Теперь ее лицо становится каменным.
Марина стоит за стойкой как человек, который очень хотел бы прямо сейчас провалиться под землю. Я не смотрю ни на нее, ни на Мишу, только на Соболеву.
— Марина, — говорю я, — проследите, чтобы через пять минут посторонних в приемной не было.
— Да, Степан Евгеньевич, — шепчет она.
Я разворачиваюсь и ухожу в кабинет, но дверь не закрываю.
Надя берет Мишу за руку, и он даже не сопротивляется, наверное, чувствует, что сейчас не время для вопросов. Марина провожает их взглядом, но молчит, и это правильно, потому что любое слово сейчас было бы лишним.
Я уже поворачиваюсь к ноутбуку, когда слышу шаги. Быстрые, легкие, детские.
Миша бежит обратно. Подлетает к моему столу, останавливается в полуметре и смотрит прямо в глаза — без страха, без капризов, просто смотрит, как будто я должен понять что-то важное, а он ждет, когда это наконец случится.
— Верни динозавра, — говорит он твердо. — Ты не прошел проверку.
Я молчу. В его голосе нет злости, только справедливость. Та самая детская, абсолютная справедливость, которая не знает компромиссов и не умеет прощать просто так.
— Отдай, — повторяет он. — Он мой.
И я молча отдаю. Просто протягиваю зеленого динозавра, который так и лежал на краю стола все это время, и Миша забирает его бережно, словно раненого. Прижимает к груди, разворачивается и идет к выходу. Но в дверях оглядывается, смотрит на меня пристально, вздыхает и уходит.
Надя ждет его в приемной. Она бледная, губы сжаты, но она ничего не говорит, только кладет руку ему на плечо, и они выходят вместе.
Я остаюсь один. Смотрю на пустое место на столе, где только что лежала игрушка, и чувствую, как воцаряется тишина, которую я всегда ценил. Идеальный порядок. Никаких детей, никаких хомяков.
Только теперь эта тишина кажется мне не победой, а пустотой.