Страница 13 из 74
Глава 7
Надежда
К обеду я уже начинаю различать оттенки макаровского раздражения.
Есть раздражение на людей, которые приходят неподготовленными. Есть — на документы, в которых кто-то попытался спрятать мусор под красивую формулировку. Есть — на звонки, где ему предлагают «временно упростить» то, что потом «взорвется» у него в руках. И есть отдельное, очень сухое раздражение на все, что связано с ребенком, хомяком и любыми живыми существами, которые не входят в утвержденный график его рабочего дня.
Сейчас у него именно последнее.
Я вижу это по тому, как он сдвигает пальцем лист. По тому, как чуть жестче обычного произносит:
— Еще раз.
Я возвращаю взгляд в документы.
— Если мы оставим эту формулировку, потом сами же будем ее расшивать. Я бы сразу вынесла риск отдельным приложением.
— Вы бы, — говорит он.
— Да. Я бы.
Он откидывается на спинку кресла и смотрит на меня в упор. Серые глаза, как всегда, холодные, внимательные, без лишних эмоций. Под этим взглядом хочется или начать оправдываться, или сказать что-нибудь колкое. Я за последние дни научилась не делать ни того, ни другого.
Из приемной доносится голос Миши. Потом смех Марины. Потом тишина.
Я машинально прислушиваюсь, и Макаров это замечает.
— Соболева, — говорит он, — если вы сейчас мысленно одновременно здесь и в приемной, мы до вечера не закончим.
— Я здесь.
— Тогда смотрите сюда.
Он подвигает ко мне документ. Я наклоняюсь ближе и слишком ясно замечаю его усталость. Она уже слышна в голосе и видна в слишком точных, слишком жестких движениях.
Я успеваю открыть рот, когда дверь кабинета приоткрывается, и в нее просовывается Мишина голова.
— Можно?
Макаров медленно переводит взгляд на дверь.
— Нет, — говорит он.
Но Миша заходит все равно.
В руках у него динозавр. Небольшой, зеленый, с глупой храброй мордой, зацелованный и затертый так, как бывают затерты только самые главные детские вещи. Я даже не заметила, как он взял его с собой.
У меня внутри все падает.
— Миша, — говорю я тихо, — мы же договаривались.
— Я быстро, — отвечает он и идет прямо к столу.
Макаров смотрит на него так, будто у него сейчас на глазах по кабинету пошла трещина в несущей стене.
— Что случилось? — спрашивает он сухо.
— Ничего. Это проверка.
— Какая еще проверка?
Миша подходит вплотную к столу и очень серьезно кладет динозавра перед ним. Осторожно и почти торжественно.
— Вот. Пусть побудет у тебя.
Я закрываю глаза.
— Миша…
— Что? — Он даже не смотрит на меня и продолжает. — Если ты его не потеряешь, значит, тебе можно доверять.
В кабинете становится тихо.
Я чувствую, как у меня начинают гореть уши. Под столом сжимаю пальцы в кулак так, что ногти впиваются в ладонь. Мне хочется провалиться сквозь пол, схватить сына в охапку, извиниться, исчезнуть, уволиться и переехать в другой город. Желательно немедленно и без права переписки.
Макаров смотрит на динозавра. Потом на Мишу. Потом на меня.
— Я похож на человека, которому сейчас нужен динозавр? — спрашивает он.
— Вообще-то да, — честно отвечает Миша. — Нам с тобой надо как-то договориться. А без доверия никак.
У меня дергается угол рта. Смешно. Ужасно смешно. И ужасно не вовремя.
Макаров медленно выдыхает через нос. Очень медленно.
— Заберите игрушку, — говорит он мне, не отрывая взгляда от Миши.
Но Миша уже качает головой.
— Нет. Это тебе. На хранение.
— Почему мне? — спрашивает Степан.
— Потому что ты серьезный. И тебе можно доверять.
Я перестаю дышать на секунду.
Макаров тоже замирает. Совсем чуть-чуть. Если бы я не сидела напротив и не следила за каждым его взглядом, я бы, может, и не заметила.
— С чего ты взял? — спрашивает он.
— Я вижу.
Опять это его спокойное детское «я вижу», от которого невозможно отмахнуться.
Степан смотрит на динозавра так, будто тот сейчас подписал на его имя налоговую проверку. Потом все-таки берет игрушку двумя пальцами. Очень аккуратно. Без насмешки. Без раздраженного броска на край стола. Просто берет и кладет рядом с папкой.
— Доволен? — спрашивает он.
Миша светлеет лицом.
— Да.
— Тогда выйдите из моего кабинета и больше не устраивайте в нем проверок на доверие.
— Хорошо, — легко соглашается Миша. — Только ты его не потеряй. Я и так знаю, что не потеряешь, но все равно.
— Иди, — говорит Степан.
Миша кивает так, будто получил официальное подтверждение серьезного соглашения, и бежит обратно в приемную.
Дверь закрывается.
Я сижу, не поднимая глаз.
— Простите, — говорю наконец.
— За что именно? — спрашивает он.
— За все.
— Очень широкий диапазон.
Я все-таки смотрю на него. На столе, рядом с договором и ручкой, лежит зеленый динозавр. Макаров замечает мой взгляд.
— Если вы сейчас скажете «он ребенок», я это и без вас знаю.
— Не скажу.
— Хорошо.
Он возвращает взгляд в документы.
— Продолжим.
И мы продолжаем.
Только теперь я уже не могу перестать думать о двух вещах сразу: о том, что мой сын доверяет ему так, будто знает его давным-давно, и о том, что сам Степан не отбросил это доверие в сторону. Не посмеялся.
Принял.
И именно это теперь не дает мне спокойно смотреть в документы.
Через полчаса у Степана звонит телефон. Он смотрит на экран, и лицо у него становится жестче.
— Да.
Голос у него ровный, но я уже умею слышать под этим ровным тоном напряжение. Он встает из-за стола и отходит к окну. Не потому, что хочет спрятать разговор. Просто так ему удобнее держать себя в руках.
— Нет, — говорит он. — Я сказал нет.
Пауза.
Я не смотрю на него открыто. Делаю вид, что читаю пометки в договоре. Хотя слышу каждое слово.
— Меня не интересует «все так делают». Если в пакете есть риск, мы его показываем.
Еще пауза.
Его плечи становятся жестче.
— Нет. Срок я тоже не двину таким способом. Либо мы делаем это нормально, либо не делаем вообще.
Я медленно поднимаю голову.
Он стоит у окна, одной рукой держит телефон, второй упирается в подоконник. Свет из окна режет по скулам. В лице нет ни сантиметра мягкости.