Паук и Муха

Глава 3. Ссора

(Светлица. Дом Мухи. Полдень)

Дом Мухи стоял на отшибе. Маленький, с покосившимся крыльцом и занавешенными старой кисеёй окнами. Внутри пахло сушёными травами, ягодами и мёдом.

Жук сидел на лавке и молчал.

Правая рука висела плетью. Синяя, распухшая, с неестественным изломом в предплечье. С тех пор, как Жука принесли сюда, рука стала только хуже.

— Раздевайся, — сказала Муха, доставая из кармана катушку с тонкой, почти невидимой нитью.

Жук посмотрел на нить, и его обветренное лицо исказилось гримасой отвращения.

— Откуда она у тебя?

— Купила у Лавра.

Жук шумно выдохнул.

— Это нить Межени, — сказал он. — Её ткут только в одном месте. В замке, хозяина которого я пытался уничтожить. Её создаёт…

— Паук? — вырвалось у Мухи.

Жук резко распахнул глаза.

— Откуда ты знаешь?

— Слышала краем уха, — сказала девушка. — На базаре рассказывали. Говорят, паутиной можно раны бинтовать. Заживает на раз.

— Убери эту пакость, — Жук отвернулся. — Я не буду лечиться тем, что создаёт враг.

— Ты что, дурак? — возмутилась Муха. — У тебя рука сломана! Ты не можешь даже ложку держать! А если кость срастётся криво, ты навсегда останешься калекой!

— Лучше калекой, чем должником паука.

— Каким должником? Ты ничего ему не должен! Это я купила нить, я принесла её сюда! Лечение от меня, а не от него!

— Ты не понимаешь, Муха. В нити Межени скрыта его сила. Когда я обмотаю руку этой дрянью, он узнает, кому помогла его нить. И тогда...

Жук запнулся.

— И что тогда? Думаешь, он придёт и убьёт тебя? Так он и так хотел это сделать, когда ломал тебе руку!

— Не он, — признался Жук. — Он не ломал. Это я сам, при падении. А он просто вытолкнул меня. Даже добивать не стал.

Муха задумалась.

Это было важно. Она ещё не знала, почему, но где-то в глубине души поняла: «Если бы он хотел убить, то убил бы. Но он не захотел».

— Ты боишься его? — спросила она тихо. — Или того, что он может оказаться не таким чудовищем, как ты себе представляешь?

— Заткнись.

— Так ты принимаешь помощь или нет?

Жук долго смотрел на неё. На её растрёпанные волосы, на большие светлые глаза. Потом перевёл взгляд на свою распухшую руку.

Он не сможет больше защищать её. Не сможет сражаться. Никогда.

— Ладно, лечи, — бросил он. — Но помни: я не благодарен. Я просто позволил.

Нить оказалась живой. Даже слишком живой.

Как только Муха коснулась ею распухшей, лилово-синей кожи, нить не скользнула и не обмоталась вокруг руки, а медленно потекла. Завибрировала, вживаясь в чужую плоть. Жук вздрогнул от того, как что-то чужое проникло внутрь, нашло трещины в кости, обвило каждый осколок. И стало жадно сращивать, будто возвращая себе потерянное.

Муха видела, как под тонкой кожей запястья движется серебряная струна, пульсируя в такт сердцу Жука. Или в такт иному, далёкому сердцу, спрятанному в сумерках. Ей показалось, что она слышит чей-то требовательный шёпот.

Жук тяжело задышал. Потом зашипел сквозь зубы. Потом прикусил кулак, чтобы не закричать.

Синева отступала. Опухоль спадала, кости вставали на место с тихим, противным хрустом.

Когда всё кончилось, Жук отнял кулак ото рта. На пальцах блестела кровь. Он поспешно вытер их о штанину, словно пытался забыть то, что только что с ним произошло.

Нить исчезла. Не рассыпалась в прах, а растворилась в мышцах, сплелась с сухожилиями. И только тонкий, влажно блестящий шрам на предплечье напоминал: рука больше не принадлежит только Жуку. Отныне в ней есть кто-то ещё.

— Готово, — Муха отступила. Ей показалось, что кончики её собственных пальцев всё ещё помнят прикосновение нити. — Можешь шевелить.

Жук осторожно поднял руку. Медленно сжал кулак, чувствуя, как натянулись под кожей стальные связки. Разжал. Пальцы больше не дрожали. Кулак стал крепче, чем до перелома.

— Проклятая нить, — сказал он с отвращением.

— Она спасла тебе руку, — возразила Муха.

Он поднялся с лавки, и девушка заметила проступившую испарину у него на лбу. Он был измучен бессонницей, но в глазах горел мрачный, лихорадочный огонь.

— Я ухожу.

— Куда? Останься. Я приготовлю обед, завтра у меня именины…

Жук молча оделся, затянул ремни, проверил оружие. Обернулся уже на пороге.

— Ты слишком добрая, Муха, — сказал он с сожалением. — Это опасно.

Дверь хлопнула.

Муха стояла посреди комнаты и дрожала.

Не от холода. От злости.

Лучшие порывы принимаются в штыки. Нить Межени, видите ли, чудовищная. Она, оказывается, слишком добрая. А то, что Жук выздоровел, потому что она нашла этот странный камень в траве — ничего? То, что она отдала волшебный артефакт за лекарство для него — пустяк?

— Вот же Жук! И никакой благодарности, — буркнула она и принялась за уборку. Подмела пол, протёрла окна, накрыла стол чистой скатертью. Завтра у неё именины, хотя никто об этом не помнит. Хотелось плакать, но слёзы не шли. В горле, как рыбья кость застряла обида.

Выйдя из её дома, Жук остановился на крыльце, прислонился лбом к столбу.

— Глупая. Глупая ты Муха. Я ведь не из-за нити злюсь.

Но она этого не слышала.

Она убирала дом, готовясь к празднику, который никто с ней не разделит. И почему-то думала не о Жуке, а о том, кто сплёл волшебную нить, и чьё сердце билось сейчас в такт исцелённой руке её друга.