Паук и Муха

Глава 2. Камушек

(Светлица. Раннее утро)

Трава была мокрой от росы.

Муха шла босиком по обочине дороги, сжимая в кулаке три гроша — последние из тех, что остались от продажи зелёного лука на рынке. Корень живокоста, из которого лекари изготавливали целебные мази, съест её последние накопления. Но ей было плевать на цену.

Жук лежал у неё дома на лавке и молчал. Он вообще мало разговаривал. Вот и в этот раз, когда его принесли к ней со сломанной рукой, Жук только шипел.

Муха не стала расспрашивать, что с ним случилось. Она знала, что Жук ходил на границу. И была уверена, что руку ему сломали не случайно.

— Не надо лекаря, — сказал он Мухе. — Примотай к палке, само срастётся.

Но Муха не умела оставлять друзей в беде. Даже таких угрюмых, как Жук. Даже тех, кто считал её слабой из-за того, что она муха, а не пчела.

— Дура, — сказала она себе вслух, споткнувшись о корень. — Ты идёшь в лавку в шесть утра, потому что у твоего друга сломана рука. Это благородно, но глупо. Это…

Она опустила взгляд в траву. И замерла. На обочине лежал камешек. Небольшой, продолговатый, не чёрный и не белый. Серый, как сумерки, которых не случалось в Светлице, и о которых Муха только слышала.

Муха присела на корточки.

— Стекляшка, — сказала она. — Мусор. Ничего интересного.

Но её рука уже ухватила камень.

И неожиданно он отозвался. Он не запищал, не засветился. Он ожил. Задёргался, как живой, толкнулся в ладонь пару раз и затих. Муха отдёрнула руку, но камень не выпал. Он прилип к её коже, словно пиявка.

— Твою ж… — вырвалось у неё.

На дороге заскрипела телега. Проехал торговец овощами, даже не взглянув на Муху. Где-то вдалеке залаяла собака. Мир Светлицы продолжал вертеться, и никто не замечал, что в траве прячется нечто необыкновенное.

Муха сунула камень в карман передника и пошла дальше. В лавку, за живокостом.

Лавка «Корень и Свеча» была наполнена ароматами трав, сдобренным тяжёлыми нотками пряностей. На многочисленных полках теснились коробки, туески и склянки разных форм и расцветок. Хозяин, старый жук-носорог, стоял за прилавком и что-то неспешно толок в огромной бронзовой ступке.

— Доброе утро, дедушка Лавр, — поздоровалась Муха и выложил на прилавок гроши. — Мне нужен корень живокоста.

— Для кого это? — спросил аптекарь.

— Для моего друга Жука. Вы его знаете.

— Знаю, знаю, — буркнул Лавр, раздвигая гроши ногтем. — Мало. Живокост подорожал. Нужно пять.

— У меня нет пяти.

— Тогда иди. На твоём Жуке всё само заживает.

И тут камень в кармане зажужжал, забился, будто хотел быть замеченным. Муха вытащила его.

— А это? Это в уплату возьмёте?

Тёмные глаза Лавра расширились, когда он разглядел камушек.

— Где ты это взяла?

— Нашла в траве. По дороге сюда.

— В какой траве? На какой дороге?

— На обычной. Которая ведёт от мельницы.

Лавр долго молчал.

— Девочка, — сказал он наконец, — этот камень не для всех. Его может найти только тот, кто…— он запнулся, подбирая слово, — …видит дальше.

— Что значит «дальше»?

— За пределы Светлицы. Обычный муравей пройдёт по этой дороге тысячу раз и не заметит камня. А ты заметила. Потому что ты не совсем обычная.

Мух чуть не задохнулась. «Что это значит?» — пронеслось в голове. Она всегда считала себя просто мухой: жила в своей избе, торговала зеленью на рынке и не жаловалась на судьбу. Но камень прилип к её руке, словно живой. А старый Лавр смотрит на неё так, будто видит не просто девушку, а нечто большее.

Муха покраснела и растерянно заморгала.

— Я обычная, — возразила она и запнулась. — Просто мне повезло. Наверное...

— Обычные не видят таких камней, — возразил Лавр, кивая на её ладонь. — Это, девочка, камень Межени. За него я дам тебе не живокост, я дам тебе кое-что получше.

Он полез под прилавок и вытащил крошечную катушку, на которую была намотана тонкая, блестящая нить.

— Нить Межени, — сказал Лавр. — Обмотаешь сломанную кость, и она срастётся. Это не лекарство, а магия. Настоящая. Из мира, которого наши борцы с нечистью боятся как огня.

— Ты даёшь мне такую ценность за камень?

— Этот камень тоже не простой, — усмехнулся Лавр, пряча камушек в карман своего халата. — А тебе, глупая, повезло. Ты

видишь

.

Муха хотела спросить, что значит «

видишь

» и кто ещё умеет видеть и где этому учатя, но только молча сунула катушку в карман.

«Чушь какая-то», — подумала Муха. «Старый пень бредит». Но где-то глубоко внутри заворочался страх. Не перед Лавром, а перед тем, что она на самом деле не знает, кто она есть.

Она повернулась, чтобы уйти, и тут заметила на столике у окна большой медный самовар. Видимо, Лавр готовился к чаепитию, потому что над самоваром вился дымок, хотя огня под ним уже не было.

Муха случайно встретилась взглядом с собственным отражением —большеглазой девушкой с растрёпанными рыжеватыми волосами. А потом посмотрела чуть выше, туда, где блестящая поверхность отражала не только её, но и то, что находилось позади.

У неё за спиной стоял мужчина.

Высокий. Красивый. Его лицо было бледным, как мрамор, с острыми чертами. Длинные чёрные волосы падали на плечи тяжёлыми прядями, и даже в искажённом самоварном отражении было видно, как они чуть шевелятся, будто от ветра, которого в лавке не было.

И глаза. Глаза были пустыми. Пустыми, как бездонный колодец. И этим пустым взглядом он смотрел прямо на неё.

Муха почувствовала, как тело наливается странной тяжестью. Не страхом, а чем-то другим. Тем, о чём подруги говорили только шёпотом, краснея.

Сердце забилось. Низ живота сжался в тугой узел. Ей стало жарко от желания заполнить чужую пустоту. От зрелища красоты, которая не должна была существовать в природе. От того, что этот мужчина смотрел на неё так, будто знал её. Будто уже решил, что она будет его.

Муха хотела отвернуться и не могла.

Из самовара поднимался пар. Изображение на его боку на мгновение запотело и вновь стало чётким.

А потом мужчина улыбнулся. Болезненно, с трудом. Так, что Муха поняла: он не улыбался уже очень долго. И забыл, как это выглядит со стороны.

— Ты, — прошептала она одними губами, хотя не знала, кого зовёт и зачем.

Отражение моргнуло и исчезло. На медной поверхности самовара осталась только она. Одна, с горящими щеками, с нитью Межени в кармане и с вопросом, который сжигал изнутри.

«Кто ты?»