Страница 260 из 485
— Ещё нет. Я ему скажу это сама, когда вы уедете домой, а пока мне нужно собираться на работу. Сегодня я подам заявление на увольнение. Мама, вы присмотрите за детьми, пока я не вернусь?
— Вера, ты что, меня хочешь оставить одну? Одну с этим пьяным мужиком?
Римме стало не по себе, она ещё никогда не оставалась с бандитом под одной крышей, но пришлось поверить дочери, что теперь Женя не проснётся до вечера, а вечером того же дня она уехала домой, где ждал её верный муж Володя.
Через неделю Римма нашла для дочери место педиатра в участковой больнице посёлка Мирный, а папа отправил в Шантюбе грузовик, хотя в душе ещё надеялся, что та всё-таки одумается.
Когда Вера, посмотрев в окно своей благоустроенной квартиры, увидела многотонный грузовик, то от страха перед переменами у неё подкосились колени, но принятое уже решение имело силу закона, по которому она разрывала брачные отношения с мужем, а тот ещё думал, что она блефует.
* * *
Больше всего на свете Женя был рад тому, что пассажир выжил и не написал заявление в милицию, поэтому он пропустил слова Веры о разводе мимо ушей, и только тогда, когда увидел запакованные детскими вещами чемоданы, потребовал объяснений.
— Женя, какие тебе нужны объяснения? Я не терплю, когда меня называют тварью и сукой.
— И почему ты об этом молчала?
— Потому что ты и сам должен был знать, что я не выношу грубость, и унижать себя больше не позволю!
— Хорошо, будет исполнено!
— Перестань паясничать, я не подзаборная женщина и не твоя половая тряпка. Я была твоей женой и долгие годы пыталась стать тебе опорой, но я устала, сломалась изнутри, и теперь я не твоя жена. Я ухожу, оставляю тебе квартиру, дачу и гараж, а детей беру с собой.
Он слышал эти слова и как будто не слышал.
— Вера, это что за новости такие? Это по какому такому праву? У меня и так голова раскалывается, а тут ещё ты со своими причудами.
— Выпей аспирин. Напомню, что днями за мной приедет машина, а если не приедет, то я всё равно уйду от тебя, уйду куда глаза глядят. Лучше помоги мне складывать вещи и запаковывать чемоданы. Я уже уволилась с работы.
— Слушай, не дури! С чего ты так расхорохорилась! Забыла, что молчание золото? Я муж тебе, мы находимся в браке! Разве я не приношу тебе деньги, разве не кручусь юлой вокруг твоей юбки?
— Извини, но теперь крутиться будешь под другой юбкой, а мой поезд уже отошёл. Зачем жить нам вместе, как надоевшие друг другу знакомые?
— Что? Это мы-то знакомые? Это ты сама забыла дорогу на мой диван! Верка, ты же знаешь, как я тебя люблю! Иди ко мне.
— Сегодня приголубишь, а завтра выставишь за дверь. Это мы уже проходили, учёные.
Женя стоял у окна, приглаживая усы пшеничного цвета, и смотрел, как Вера укладывает в картонные ящики зимние вещи детей. За окном осень радовала пригожим деньком, ещё не веря приходу зимы, а мужчина никак не мог прийти в себя, он взял тайм-аут, как это делает проигравшая матч команда перед самым финишем.
Квартира быстро преобразилась в перевалочную базу, отваренные пельмени дымились на столе, когда пришли дети. В тот вечер семья ужинала вместе, дети радовались, что их мама больше не плакала, только папа угрюмо молчал. Уже перед сном Вера сама обратилась к Жене, сидящему на балконе.
— Единственное, о чём я жалею, что мой отъезд станет для тебя поводом напиться в очередной раз. Может быть, другая женщина и сможет отвадить тебя от водки, а я сдаюсь.
— Другой женщины не было и не будет. Ты подумала о детях?
— Конечно, я подумала о них, но я не могу больше быть для них ширмой, за которой ты ведёшь себя как отъявленный грубиян, пропивающий свой рассудок. Я всегда гордилась своим отцом и не хочу, чтобы кто-нибудь из детей тебя возненавидел. Пусть они запомнят тебя таким, какой ты был в этот вечер, и пусть во всём винят меня – так им будет легче перенести наш развод.
На следующий день Женя взял недельный отпуск. Он окружал Веру заботой и вниманием, помогал запаковывать чемоданы и каждый вечер объяснялся ей в любви, но через три дня.. настал час прощания, когда к их дому подкатил грузовик с карагандинскими номерами.
Самым трудным моментом для обоих был вынос из дома первого чемодана, а потом работа пошла как по маслу, и Вера и оглянуться не успела, как грузовик с её пожитками уже мчался по казахской степи в неизвестное будущее, а Женя остался в её прошлом, один в квартире, где в зале стоял старый диван, в углу – телевизор, а на кухне имелась необходимая кухонная утварь на одну персону. Вера хотела уехать налегке, а мебель оставить мужу, но такого безрассудства не позволила ей мама. Машиной в гараже, квартирой на пятом этаже и дачей покупала Вера свою свободу, освобождая себя от супружеских клятв.
* * *
В доме было так тихо, что стук часов казался ударами по наковальне. Вера открыла глаза, словно хотела убедиться, что это время давно прошло. В своём решении стать одинокой матерью она никого не винила, поэтому прощать было ей тоже некого.
Лежать на спине мешала нудная боль в тазобедренном суставе. Немного покрутившись под одеялом, она прислушалась к треску дров в печи и вновь продолжила работу над кармой.
Что было потом?
* * *
В совхоз «Мирный» Вера приехала под осень.
Руководство совхоза предоставило ей жильё – двухэтажный дом с приусадебным участком, из которого никак не могла выехать в Германию семья уволившегося участкового педиатра. Поэтому Вере пришлось временно расквартироваться в детском отделении поселковой больницы, а детей она отправила под присмотр родителей в Караганду.
Нагрузку на педиатра в совхозе по сравнению с городскими нормами можно назвать смехотворной. Несмотря на все усилия занять себя делом, у Веры появилось много свободного времени.
Участковая больница находилась в двухэтажном кирпичном здании, которое было построено силами процветающего совхоза, но в последние годы «Мирный» стал убыточным, и больница нищала на глазах, вернее, её разворовывали среди белого дня.
Дети и взрослые лежали в терапевтическом отделении, а в детском отделении временно расквартировалась Вера. Между детскими койками стояла мебель, привезённая из Шантюбе, узлы с детской одеждой, картонные коробки и ящики с банками дачного варенья. По вечерам она напоминала сама себе больничное привидение, когда одиноко бродила из палаты в палату, ужасаясь своему новому положению как в обществе, так и в семье.