Страница 193 из 485
Обе сестры ходили как в воду опущенные, а Вера уже жалела, что уговорила Раушан работать в Зеренде, она даже предложила им уехать на новое место работы, подобру-поздорову, но Раушан отказалась, ибо была девушкой с характером.
— Ну хорошо, допустим, я уволюсь по собственному желанию, а мне в трудовую книжку впишут, что я склочница. Кому я буду нужна с таким «волчьим билетом»?
И в этих словах была доля истины.
Неожиданно за Раушан вступился весь персонал санитарно-эпидемической станции, и на профсоюзном собрании она была выбрана коллективом председателем местного комитета!
На Верином веку уже несколько санитарных врачей и лаборантов увольнялись по собственному желанию из-за самодурства Анатолия Ильинского, но тогда эта текучесть кадров её саму никак не касалась, но теперь она получила письмо, адресованное на имя председателя профкома медработников, в котором указывались конкретные факты должностных преступлений Ильинского.
Вера не имела опыта борьбы с руководством, ведь именно за добросовестное следование правилам субординации и послушание её кандидатура была выдвинута начальством на пост председателя районного профсоюза медработников, которые проголосовали за неё единогласно.
Перед началом партийного заседания Вера позвонила маме и спросила у неё совета. Совет был конкретный: если браться за это дело, то только с условием, что оно будет выиграно. Такой уверенности у Веры не было, но на открытое партийное собрание она всё же пошла.. по зову совести.
На повестке собрания стоял только один вопрос: моральный облик коммуниста Анатолия Ильинского. Защищать своего ставленника приехал из Кокчетава главный гигиенист области. Этот представительный мужчина занимал сразу два стула в переднем ряду зала заседания.
Вера пришла на это собрание одной из последних, её приход обрадовал Розу, которая крепко держала руку поникшей Раушан в своих ладонях. Обе сестры были коммунистами со студенческой скамьи. Вера села в зале на свободное место, ближе к выходу, она ожидала от этого партийного собрания всё что угодно, только не перевоспитания человека из бабника в примерного семьянина.
Первое обзорное слово взял главный врач райбольницы Ибраев Омар как председатель собрания коммунистов. Из его речи выходило, что роль коммуниста Анатолия Ильинского как главврача СЭС было трудно переоценить. Вторым выступил главный санитар области, и от его речи у Веры сложилось впечатление, что её соседу по лестничной площадке днями выдадут орден за самоотверженный труд.
Заседание проходило бурно, один за другим брали слово старые проверенные коммунисты района, чтобы открыть в деятельности товарища Ильинского коммунистическое отношение к труду, профессиональную гордость и благородное отношение к коллегам.
О его изменах жене и о проблемах в коллективе СЭС никто говорить и не собирался. Аллочка заранее смогла убедить каждого коммуниста, стоявшего на партийном учёте в районной больнице, что её супруг – эталон семейного человека, отдающего все силы работе.
В какой-то момент Вере самой захотелось поверить в эту чепуху, и она бы поверила, если бы не письмо, подписанное всеми сотрудниками районной СЭС.
Подошла очередь выступления Раушан как председателя профкома СЭС, но за трибуной она выглядела так плохо, что краше в гроб кладут. Все её попытки раскрыть обратную сторону личности главного врача СЭС закончились провалом. В конце концов, девушка обиженно расплакалась, а все сидящие в зале коммунисты засобирались домой.
Главные врачи Ибраев и Ильинский уже кивками поздравили друг друга с полной победой коммунизма в районном здравоохранении, это было как укор Вериному бездействию.
После Раушан вышла на трибуну её сестра Роза, молодой коммунист. Все острые замечания, высказанные ею в адрес коммуниста Ильинского, теряли силу в нарастающем шуме в зале, ведь всем было и так понятно, коммунист Ильинский этот бой выиграл и стал героем дня. Когда собрание подходило к концу, то по регламенту парторг задал присутствующим последний риторический вопрос:
— Есть ли желающие высказаться?
Тут Вера стала медленно подниматься со своего места. Её выступление не входило в программу открытого партсобрания. С поднятием Вериной руки и её продвижением к трибуне в зале стала восстанавливаться тишина.
— Сядь немедленно на место!
Этот строгий голос звучал в Верином сознании, но она продолжала продвижение к трибуне, не слушая гласа рассудка. На ходу Вера зачем-то поправила волосы, покрутила колпак на голове и автоматически одёрнула халат, а её внутренний голос этих отвлекающих манёвров не замечал, а твердил с нарастающим недовольством:
— Зачем это ты направилась к трибуне? Вернись, пока не поздно, и попроси извинения. Что же ты собираешься делать? Устроить потасовку? Что можно сказать собранию, когда уже настало время расходиться? Не будь дурой! Поздравь Ильинского и ступай восвояси, – твердил внутренний голос, и Вера с ним была согласна, но её сердце – нет!
Сердце кричало в груди:
— Настало время, когда молчание не золото, а подлая трусость!
Вера сама это понимала и знала, что если она промолчит, то уже никогда не будет себя уважать!
— Может быть, отпроситься в туалет? ..Ой, мамочки, а я уже на трибуне. Теперь надо говорить. Что?
Это были её последние мысли. Когда она встала за трибуну, то голос сердца предательски замолчал, оставив хозяйку стоять один на один перед настороженной аудиторией.
Вера молчала минуту, потом вторую, потом посмотрела на часы. Никто не перебивал её молчание и не выгонял с трибуны. Отметив про себя, что с этого «лобного» места хорошо видно каждого человека, его позу, его взгляд, она стала говорить то первое, что пришло ей на ум.
— Мне понравились честные высказывания уважаемых коммунистов о товарище Ильинском Анатолии. Я благодарю президиум за возможность выступить на этом открытом собрании коммунистов. ..Но, может быть, уважаемые коммунисты, члены Коммунистической партии, забыли завет товарища Ленина о пользе критики?
Вера со вниманием осмотрела сидящих в зале коллег, а коммунисты с нарастающим интересом глядели на неё, ибо никто не ожидал от райпедиатра Лебедевой столько прыти.
Настала тишина в зале, а сам виновник партсобрания Анатолий Ильинский сидел с опущенным взглядом, о чём он думал, никто не знал.