Бей первым, мент

Ханой навалился спиной на перила балкона, прогибался, а монета не отдалилась ни на сантиметр. Острый край коснулся глазного яблока, и Ханой рванулся. Он почувствовал, как бетон балкона уходит из-под ног, но прут балконного ограждения выскользнул из пальцев связанных рук.

Карл отступил в сторону. Мелькнули подошвы кроссовок, и Ханой исчез за перилами. Когда законный посмотрел вниз, то увидел тело, проткнутое частыми прутьями кованого заборчика.

К упавшему подбежали два охранника.

Законный обернулся, в косяк балконной двери уперлось колесо инвалидной коляски. Монгол сидел, подавшись вперед, пытаясь рассмотреть, что творится внизу.

Мягко заскрипели колеса коляски. Карл присел на кожаный диван и посмотрел казначею в глаза.

– Под столиком на полке коньяк, налей мне и себе.

Карл нащупал пузатую бутылку и плеснул в широкие стаканы янтарную жидкость, подал стакан Монголу. Тот, зажмурившись, понюхал коньяк, и щеки его порозовели.

– Жакан не сказал тебе всей правды. Сказал только то, что мог.

– Я понял это и не стал наезжать.

Монгол по привычке говорил так, словно сам беседовал с Жаканом. На самом деле все делали за него другие, он только руководил ими. За последние два года казначей лишь однажды покидал свой дом.

– Я охочусь на человека, убившего моего отца.

– Мне казалось, что твой отец умер сам.

– Он помог ему умереть.

– Не стану спрашивать, кто он. Но догадываюсь. Хотел бы – сам сказал, – проговорил Монгол и припал к стакану с коньяком, по его глазам Карл понял, что Монгол знает и эту его тайну. – В том, что знаешь – смерть близка, есть своя прелесть, – улыбнулся одеревеневшими губами Монгол, – не строишь далеких планов. Живешь сегодняшним днем.

– Я сегодня ближе к смерти, чем ты, – без тени иронии сказал законный.

– Качан, Кальмар – они люди пропащие, дурью торговали, – но я не хочу потерять тебя, – в голосе казначея слышались нотки сочувствия.

– Я тоже, но у меня есть свои счеты.

– Возьми бригаду.

Карл улыбнулся, давая понять, что все для себя давно решил.

– Свои рамсы я развожу сам.

– Пацаны не понимают, что случилось. Почему ты вдруг исчез.

– Перебьются. Скоро появлюсь.

– Тогда тебе пригодится Сыч. Пока не разведешь рамсы, можешь рассчитывать на него.

– Отказываться не стану. Но все сделаю сам.

Монгол покачал головой.

– Карл, не ставь себя выше других. Помнишь, как ты мне сказал однажды: «Я такой же, как все, только лучше».

– Я и теперь так думаю. Но ты не в счет.

– Удачи.

Карл приблизился к Монголу, взял его за плечи.

– Не дергай Жакана, он мне нужен. Если хочешь что-нибудь узнать, спроси у меня самого.

– Спрошу… и у него, и у тебя, думаю, мы с тобой еще увидимся. Только зря ты от бригады отказываешься.

– Я не отказываюсь. Помощь мне нужна… – Карл наклонился к уху казначея и зашептал…

Монгол кивнул:

– Надеюсь, ты прав. Фантомас из него все вытянул. Я только приберег для тебя Ханоя, чтобы ты мог ему в глаза посмотреть.

– До встречи, Монгол, – попрощался Карл и сбежал на первый этаж.

Тело Ханоя, завернутое в черный полиэтилен, уже лежало на траве. Ограду палисада под балконом старательно протирал ветошью мрачный пацан. У его ног уже валялись три испачканные в крови тряпки. Другой из шланга поливал розы, пока кровь не запеклась на лепестках.

Сыч дожидался Карла за рулем машины. Шофер держал в одной руке короткий карандаш, в другой газету с кроссвордом. Завидев законного, он тут же спрятал газету под сиденье.

– В город?

– Назад, на дачу.

– Только я знаю, где вы сейчас живете. Мне Монгол сказал узнать. Я к Жакану и приехал…

Карл откинулся на спинку сиденья, отодвинул его. На душе после встречи с Монголом остался неприятный осадок. Оказывается, Монгол наперед знал о всех его уловках. А Жакан даже словом не обмолвился, что до сих пор контачит с казначеем.

«В конце концов, и я никому не говорю до конца правды, – подумал законный. – А Монгол прав, что никому не доверяет. Он не имеет на это права. Общак – святое».

За воротами стоял густой туман. Фары машины не в силах были его рассеять, но Сыч нашел бы дорогу и в темноте. Вскоре автомобиль выбрался на шоссе, взревел двигатель.

– Если бы тебе вновь предложили родиться, стал бы блатным? – неожиданно спросил Карл.

Подобные мысли никогда не посещали Сыча. Он был доволен своей сегодняшней жизнью, менять ее не собирался.

– Я на судьбу не в обиде.

– Но все же?

Сыч потер макушку, хлопнул рукой по рулю.

– Если бы и в другом месте жизнь свела меня с вами и с Монголом, я на любую работу согласился бы. Но только не с другими.

– А я… даже не знаю, – Карл вспомнил, что в его квартире осталась без присмотра отцовская виолончель.

Никому из домушников и в голову не могло прийти рискнуть обокрасть квартиру вора в законе, но от отморозков Мальтинского всего можно было ожидать.

– Кем бы вы стали?

– Музыкантом. Ездил бы с гастролями. Я неплохой виолончелист. Мне бы три месяца практики – и восстановил бы руки. Играл бы на уровне выпускного курса консерватории.

– Мне кажется, что у щипача руки проворнее, чем у музыканта.

Карл подхватил бензиновую зажигалку, лежавшую на приборной панели, и, поднеся руку к лобовому стеклу, поставил ее на кончик мизинца. Машину потряхивало, но зажигалка оставалась почти неподвижной, балансируя на пальце. Казалось, она существует совсем в другом измерении, чем шофер и пассажир.

– Раз, – сказал Карл, и зажигалка ожила – нырнула, крутнулась, блеснула.

Сыч не успел заметить – куда, но она исчезла. Карл продемонстрировал пустую ладонь.

– Однако…

– Еще не все.

Зажигалка вновь появилась в пальцах законного. Колпачок был открыт, на фитиле весело подрагивал живой огонек.

– Ловкость рук, но она ничто по сравнению с тем, что требуется для игры на виолончели. Каждый виолончелист может стать карманником, но не каждому карманнику дано играть на инструменте.

– Я про вас много слышал, – признался Сыч, – пацаны говорят, что вы могли бы стать известным музыкантом.

– Мог бы, – абсолютно серьезно сказал Карл, – но у меня другая судьба.