Пока не заполучу тебя

Глава четвертая

Больше вечеринок я ненавидела только пафосные вечеринки, особенно те, на которых меня заставляли присутствовать. Я уже раз пятьдесят успела выглянуть из окна гостевого домика, пытаясь понять, когда будет удобно показаться на людях – и тут же смыться. Я знала, что многие студентки (и студенты) колледжа готовы убить за возможность побывать на знаменитом «Спортивном балу старшекурсников», который устраивал мой отец. Это жутко банальное, нелепое и прямолинейное название он придумал сам. От каждой команды приглашали лишь нескольких лучших игроков. Тематики из года в год повторялись: «Гэтсби» (естественно), «Египет», «Маскарад» и «Двадцатые годы» (честно говоря, все тот же «Гэтсби», вид сбоку). Отец обожал эту тему, поэтому в этом году мы снова выбрали «Двадцатые годы». Я уже столько раз участвовала в этом фарсе, что у меня скопилось по три наряда на каждый случай. Сегодня на мне было короткое, но свободное черно-золотое платье в стиле флэппер[5] с бахромой до колен. Туфли на каблуках я собиралась надеть перед самым выходом. Я уже дважды порывалась выбраться наружу, но вечеринка проходила прямо во дворе, буквально в нескольких шагах от гостевого домика, и мне хотелось пробраться в шатер незаметно.

Мне всегда не нравилось здесь находиться, но сегодня – особенно. Я ненавидела отца, а сегодня ненавидела его еще сильнее за то, что он устроил этот вечер именно в этот день. Ненавидела Мари за то, что она соглашалась со всем, что он говорил и делал. Когда я умоляла их перенести дату, она сказала: «Нужно создавать хорошие воспоминания, чтобы вытеснить плохие». Как будто что-то может помочь мне забыть тот день. Мне с самого начала не очень нравилась Мари. Она всегда была добра ко мне, но, когда пару лет назад умерла мама, Мари переехала в дом моих родителей всего через два месяца после похорон. Мама всегда ее недолюбливала, и причина была очевидна. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться: Мари, которая последние шесть лет была секретаршей моего отца, спала с ним. Вот такая банальная пошлость. До того как она переехала к нам, я жила в гостевом домике и пыталась остаться там после – не ради отца, а ради себя самой. Здесь я чувствовала себя ближе к маме, и меня никто не беспокоил. В любом случае я никогда не заходила в главный дом, так что присутствие Мари не задевало меня так сильно, как раньше. Я заказывала еду с доставкой или ездила за ней, лишь бы не заходить в дом. Думаю, отец этого даже не замечал. Ему нравилось играть роль заботливого папочки, но не быть им на самом деле. Так продолжалось до тех пор, пока мама не погибла в результате несчастного случая. После аварии он, кажется, старался больше участвовать в моей жизни – если считать участием психотерапевта и деньги, которые он каждый месяц исправно переводил на мой банковский счет. Отец не пытался заклеить проблемы пластырем – он забрасывал их пачками денег до тех пор, пока они не переставали быть его проблемами.

Однако этим вечером я испытывала чувство вины и грустила не из-за мамы. Сегодня была годовщина смерти Люка. Люка, которого отец считал почти что сыном. Мои встречи с которым он поощрял. Узнав, что я собираюсь на выпускной с другим парнем, он позвонил Люку и извинился перед ним лично, как будто это как-то касалось его. Я чертовски сильно любила Люка, но никогда не стремилась выйти за него замуж, как бы часто он этим ни хвастался – а хвастался он часто. Лучше бы он этого не делал. Лучше бы никогда не объявлял, что купил мне обручальное кольцо, и не поднимал тоста на дружеском ужине с родителями и их друзьями, не говорил об этом и не шутил, что теперь мы можем сбежать и расписаться.

Я быстро заморгала, чтобы скрыть слезы. Терпеть не могу плакать: стоит начать – и уже не остановлюсь. Я так давно не плакала, что даже сомневалась, в порядке ли у меня слезные протоки, но сегодня вечером они заработают. Сегодня все эмоции, которые я обычно скрывала, выплеснутся наружу.

Сегодня вечером никто не заговорит о смерти Люка. Все знают, что даже пожатие моей руки в знак соболезнования может стать последней каплей. Обычно я находила способы отвлечься от любых чувств – возможно, это был самый полезный, но и самый разрушительный навык, который мой разум приобрел за минувшие годы. Полезный – потому что лишь горстка самых настойчивых пытались меня разговорить. Разрушительный – потому что, научившись заглушать боль, рискуешь потерять способность чувствовать вообще. По большей части со мной так и случилось. До недавнего времени я думала, что во мне не осталось ничего, кроме вины и печали.

Телефон на кровати завибрировал, вырывая меня из моих мыслей, и я увидела сообщение от Бэнкса:

Бэнкс: я здесь. Столик 10. Ты где?

Я: уже иду.

Я надела туфли, еще раз проверила макияж и вышла из комнаты, плотно закрыв за собой дверь. По пути к шатру я делала глубокие успокаивающие вдохи и надеялась, что никто не остановит меня для пустой болтовни. Конечно, меня все равно остановили. Всякий раз, когда я наряжалась для этих проклятых мероприятий, окружающие тут же воображали, что я снова готова к общению. Как будто капля тонального крема и уложенные волосы могли мгновенно излечить мою исковерканную, сломленную душу. Я едва вздохнула с облегчением, завершив очередную светскую беседу, как почувствовала на своем локте чью-то руку. Сначала нахлынули запахи – у них всегда были одни и те же одеколоны, один аромат острее другого. Оба неизменно перебарщивали с количеством, чтобы заглушить вонь сигарет, и вблизи запах был просто невыносимым. Я замерла, меня мгновенно захлестнул миллион темных эмоций, но внешне я осталась безучастной.

– Не хочешь поздороваться? – прозвучал у меня над правым ухом низкий голос Джеймсона. Я затаила дыхание, отдернула локоть, быстро обернулась и увидела двоих мужчин.

– Выглядишь потрясающе, Лайлз, – сказал стоящий рядом с ним офицер Хьюз и бросил в траву сигарету. Его голубые глаза медленно скользили по моей фигуре.