Помоги мне вспомнить

В груди поднимается новая волна тревоги. Если это не авария, то что тогда? Я не могу успокоиться. Не могу остановить панику, которая нарастает с каждой секундой.

– Что случилось?

– Бри, хватит, – снова пытается успокоить Холден. – Ты должна успокоиться, или мне придется что-нибудь тебе вколоть.

– Нет, нет, потому что… Я не помню, почему я здесь.

От вопросов и предположений кружится голова. Если виноват не несчастный случай, значит, кто-то сделал это со мной. Кто-то причинил мне вред. Я просто хочу знать, кто и зачем. Меня бросило в дрожь от осознания, что слезы на лицах моей матери и невестки, – это ответ на вопрос, который я не хочу задавать. Эдди любит меня, я знаю, что любит, но ее реакция, когда я… когда я произнесла имя моего брата…

Присоединенные ко мне аппараты начинают пищать еще быстрее. Я осознаю, что Холден что-то мне говорит, но грохот пульса в ушах и мое прерывистое дыхание заглушают звук его голоса.

Айзек.

Я произнесла его имя, и Эдди вздрогнула. Что-то действительно произошло.

О боже.

Я не могу. Мне нужно знать. Я снова смотрю на Холдена, сердце бешено колотится в груди, и выдавливаю из себя единственное слово.

– Айзек?

– Бриэль. – Холден сжимает обе мои ладони и пристально смотрит на меня, – постарайся сосредоточиться на мне и сделай медленный вдох. Все хорошо.

Нет, не хорошо. Я не могу вспомнить, почему я здесь. Я не знаю, что случилось, и чем усерднее пытаюсь вспомнить, тем отчаяннее становится писк аппаратов. Зрение затуманилось, и Холден что-то рявкнул медсестре.

Но я не обращаю внимания на его крики. Слишком захвачена вихрем мыслей и отчаянной необходимостью наполнить легкие, которые отказываются работать.

Затем, через минуту, по венам разливается волна спокойствия, и я закрываю глаза, погружаясь в сон.

Я нахожусь в каких-то странных сумерках. Слышу голоса, как будто совсем рядом, но, как бы ни старалась, не могу очнуться.

– Что мы ей скажем? – спрашивает Эддисон.

– Ничего, – отвечает моя мать. – Нам совершенно ясно дали понять, что мы не должны влиять ни на одно из ее воспоминаний. Нужно набраться терпения и позволить памяти вернуться самостоятельно.

– Она ужасно расстроится.

– Определенно, но мы будем рядом, ради нее.

– Не уверена в том, как мы справимся.

Кто-то убирает волосы с моего лица, и слышатся слова мамы:

– Я тоже. Я как будто в ночном кошмаре, который с каждой минутой становится все страшнее. Я просто продолжаю надеяться, что когда она придет в себя, то все вспомнит, но в то же время мне бы хотелось, чтобы этого никогда не произошло.

Кто-то глубоко вздохнул.

– А если не вспомнит? – спрашивает Эддисон. – Будем продолжать лгать? Скрывать от нее правду?

Мама шмыгает носом, и я представляю, что она плачет.

– Это ужасно, но другого выхода нет. Прокурор непреклонен в том, что мы должны поступать именно так, иначе у нас не будет никаких шансов на возбуждение дела. На данный момент у полиции ничего нет.

Возбуждения какого дела? Что происходит?

– Когда она очнется? Что говорит Холден?

– Несколько часов назад он снял ее с седативных препаратов, так что теперь ее организм сам должен решить, когда она будет готова, – ответила мама. – Надеюсь, что это произойдет скоро.

– Я тоже. Но мне нужно вернуться домой к Элоди. Дженна весь день с ней просидела, и я обещала, что буду дома к ужину.

– Конечно, милая. Можешь подождать еще несколько минут?

Кто такая Элоди?

Я пытаюсь преодолеть оковы, удерживающие меня в этом промежуточном состоянии, и хочу спросить, о чем они говорят.

– Может, еще минут десять, – Эддисон тяжело вздыхает. – Мне еще нужно встретиться с агентами похоронного бюро.

Похороны? Чьи?

Я прилагаю все усилия, чтобы веки наконец меня послушались. Я должна проснуться! Не знаю, сколько времени проходит в этих попытках, но в конце концов я добиваюсь от своего тела подергивания пальцев.

– Бри? – зовет меня мама.

Кто-то, вероятно, она, сжимает мою ладонь, и я отвечаю на пожатие. Надеюсь, она понимает, что я пытаюсь.

Проходит еще некоторое время, прежде чем я открываю глаза и вижу заплаканные глаза мамы. Эддисон по-прежнему здесь, и она ласково мне улыбается.

– Привет, – говорит Эдди.

– Г-где Айзек? – спрашиваю, не зная, как долго смогу продержаться в сознании.

Ее губы дрожат, а затем по щеке скатывается слеза. Эддисон качает головой:

– Ты не помнишь?

Я тоже качаю головой, усилием воли удерживая глаза открытыми.

– Хочу. Но не могу. Мне нужно… его увидеть. Пожалуйста… просто скажи мне.

Еще до того, как мне отвечают, я чувствую, что потеряла брата. Ничто не могло помешать ему оказаться рядом, когда я в нем нуждаюсь. Что-то удерживает его вдали от меня.

– Его нет. – Голос Эдди срывается. – Он умер, и… Я… – Она захлебывается рыданиями. – Я не хочу тебе говорить.

Нет. Это невозможно. Мой брат – самый сильный человек из всех, кого я знаю.

Он может пережить все что угодно. Я качаю головой, отказываясь в это верить.

– Нет, это не так! Прекратите! Приведите его сюда.

Мама касается моей щеки, и я поворачиваюсь к ней.

– Это правда, детка. С тобой был твой брат, и его убили.

– Нет! – кричу я и пытаюсь высвободить руку из ее хватки. Нет, этого не может быть. Только не он. Только не Айзек. Он… он мой лучший друг!

Они лгут. Должны лгать, потому что мой брат не мог умереть.

– Пожалуйста, – умоляю я.

– Мне очень жаль. – Эддисон плачет и роняет голову на кровать. – Я знаю, что ты его любишь, и он очень сильно любил тебя, Бриэль.

Сердце щемит так сильно, что я жалею, что вообще проснулась. Лучше оставаться в небытии, где я чувствовала легкость и умиротворение и где не было этой всепоглощающей печали, распирающей грудь так сильно, что кажется, будто ребра вот-вот сломаются.

– Я знаю, тебе трудно в это поверить, – быстро произносит мама. – Мы и тебя чуть не потеряли, Бриэль, и… – Она обращает взгляд своих карих глаз на Эддисон.

Эдди откашлялась:

– Ты была без сознания с тех пор, как это случилось.

– И как долго я в таком состоянии? – спрашиваю, чувствуя растерянность.

Эдди смахнула слезу с моей щеки, прежде чем прошептала:

– Почти четыре дня.

– Расскажите мне, что случилось. Пожалуйста. Я не могу…

– Ш-ш-ш, – ласково говорит мама. – Тише, Бриэль. Мне бы очень хотелось все тебе рассказать, но мы не можем. Мне очень, очень жаль.

– Почему не можете? Расскажите! Немедленно! – кричу я, предпочитая злость горю. Потому что это легче.

Эддисон вздрагивает, но потом берет себя в руки и объясняет: