Всё как всегда

2

В те туманные, ватные дни, которые предшествовали встрече с Хелен Руссо, нескончаемо долгие, парализующе однообразные и оттого неразличимые, все обстояло далеко не так прекрасно, как теперь. Двадцать лет назад; один дом назад. Они переехали из большого города в средней руки район элитного пригорода и записали Бена в «Светлые улыбки»: такое название, думалось ей, украсило бы стриптиз-шоу для невзыскательной публики или реабилитационную клинику для избранных, но на деле относилось к одному из самых престижных дошкольных учреждений во всей округе. К досаде Марка, у Джулии не поворачивался язык произносить название этого населенного пункта: она дала ему прозвище Шишка-Городишко. В обиходе он звался просто Пригородом и, как Мекка, притягивал к себе лиц зрелого возраста, преуспевших на поприщах с непонятными названиями, и их разочарованных, оставшихся не у дел вторых половинок, своими дубовыми рощицами, достатком и тщательно замаскированным отчаянием. Все это растянулось на многие мили: таблички с названиями улиц, образцово уложенная брусчатка, универсалы и внедорожники, акры густых, идеально подстриженных зеленых насаждений, в меру вежливые объявления на газонах, ненавязчивые признаки верности определенным торговым домам, столь же ненавязчивые признаки умеренных политических взглядов, памятные барельефы, не хранящие никакой памяти; между прочим, здесь даже не разрешалось нормально водить машину; Джулия нередко оказывалась на улицах с ограничением скорости до пятнадцати миль в час, как в стародавние времена. Всем горожанам хотелось думать, что их Пригород – самый лучший пригород, но на поверку все пригороды оказывались похожи как две капли воды и различались только незначительными деталями, такими как близость к озеру, или степень расплывчатого «многообразия», или «историческая значимость», но это все фикция. Их семья поселилась на улице Супериор-стрит, но через пару месяцев это название уже не поднимало ей настроения, как и почти все остальное.

Что же произошло? Кто его знает. То ли мир начал рушиться, то ли они с Марком разучились общаться, а может, у нее просто упала температура – до прежнего комфортного градуса. С большим городом они распрощались примерно в ту пору, когда Бен начал ходить, а теперь он стал не в меру шустрым, хотя это не добавляло ему изящества в движениях, и, что совсем удивительно, болтал на родном английском и даже немного на испанском, которому их обучали по средам в «Светлых улыбках»; Джулия, напротив, чувствовала, что застыла в неподвижности, словно мумия. У нее расстроился сон; ее внутренний монолог сделался кофеиново-нервозным, как лишенный знаков препинания словесный поток идиота, и она – в редких случаях общения со взрослыми – подозревала, что ее внешний монолог обнаруживает ту же манию.

Она стала замечать, что в отсутствие каких-либо событий – будь то заурядных, вроде пробуждения Бена после тихого часа, или, изредка, неправдоподобно ужасающих, как, например, столкновение астероида с Землей, – она лишается ориентиров: бродит, как неприкаянная, впадает в задумчивость и вглядывается в даль, словно бесправная нянюшка Викторианской эпохи.

В кухню неслышно вошел Марк.

– Ты жива?

Как будто она запуталась в клубке колючей проволоки. В последнее время это был его любимый вопрос, который всегда задавался мягким, вкрадчивым тоном.

Она выпрямилась.

– Мне показалось, измельчитель засорился.

Марка слегка передернуло. Он питал нутряное отвращение к любым неназванным продуктам питания, которые попахивали гнильцой, обладали зернистой консистенцией или просто были ему незнакомы. Направляясь мимо нее к кофейнику, он слегка погладил ее по плечу, но не стал задавать никаких дополнительных вопросов по поводу измельчителя и, возможно, мрачной тайны этого устройства.

– Скорей бы пятница, – сказал он, не осознавая, видимо, ни инфантильности, ни банальности этого заявления, и принялся размешивать сахар в чашке кофе. – Я проснулся совершенно разбитым. Тебе не кажется, что это дурной знак?

В тех редких случаях, когда Джулии удавалось поспать, она то и дело просыпалась, заранее предчувствуя неминуемое и задним числом ужасаясь свершившемуся, но, поскольку Марк носил галстук и имел степень магистра, а проблемы Джулии часто сводились к уборке конструктора «Lego Duplo» и принудительному пичканью домашних морковью, мужу дозволялось более громогласно сетовать по поводу своих дел; видимо, так устроен мир. Она уже давно – ни от скуки, ни из ревности – не пыталась даже представить, как проходят его дни.

Какой же скучной сделалась их жизнь: разгон от нуля до банальностей – ровно за десять секунд; несомненно, это позволяло им претендовать на какую-нибудь скромную олимпийскую победу. «Помнишь наш медовый месяц в Греции, – не стала говорить она. – Помнишь, как мы стоя занимались сексом в переулке на Корфу, а на нас глазела крыса; помнишь, как мы занимались сексом в туалете магазина садово-огородных товаров „Фрэнкс“; помнишь, как мы занимались сексом в каком-то…»

– Джулс?

– Мм. – Она моргнула, и ее вновь обдало его хмурым беспокойством. – Да, определенно дурной знак.

Хмурая морщина углубилась; вероятно, Джулия пропустила мимо ушей какую-то промежуточную реплику.

– Я спросил, что ты сегодня делала, – сказал он.

– Все, что делаю каждый день, – ответила она. – Вот же, право, чудеса.

Он оглянулся через плечо.

– На днях я подстригал газон и столкнулся с Эрикой; она упомянула, что хотела бы познакомить своего сына с Беном. Может, позвонишь ей?

– Что еще за Эрика?

– Живет в паре кварталов от нас – та, что по утрам бегает и катит за собой тележку с карапузом…

Джулия поморщилась:

– У нее еще лицо такое?..

– Джулия, прекрати.

Она посмотрела на него в упор – на этого человека, который вечно сглаживает все углы. Для собственных проблем у него, как правило, находились менее сложные решения, чем для ее заморочек, и так всегда. Одиночество, как ей уже казалось, переросло у нее в хронический недуг.

– И как мне с ней общаться? – спросила она.

– Ну, не знаю, – протянул он, стоя к ней спиной и роясь в холодильнике. – Как у мамашек заведено.

В ней мгновенно вспыхнула ярость.

– Что значит «у мамашек заведено»?

– Я просто хочу сказать… вы могли бы пойти прогуляться. Или, допустим, вступить в книжный клуб?

– Ах да, прогулки. Как в романах, материнская традиция.

– Ты прекрасно понимаешь, о чем…

– Лучше, я считаю, смерть, чем книжный клуб.