Страница 79 из 88
Глава 37Шторм утих, а мысли остались
Марина
Мы возвращаемся в дом.
Тишина.
Дети спят, няня ушла к себе.
Мы одни. Он и я.
Бывшие муж и жена, которые только что целовались на пляже.
Я не знаю, что теперь будет.
Не знаю, как смотреть ему в глаза.
Не знаю, как смотреть на себя.
Не знаю, как вести себя.
Мамонтов, словно услышав мои мысли, нарушает тишину:
— Пойдём чай попьём…
Говоря, Савка смотрит на меня так, что мое сердце делает кульбит.
Киваю и молча иду за ним на кухню.
Савва ставит чайник, достаёт кружки.
Я сажусь на табурет, смотрю на его руки — сильные, загорелые, с перевязанным пальцем.
Мамонтов всегда таким был — заботливым и хозяйственным. Он матери в детстве помогал по дому — прибирал, супы варил.
До сих пор вспоминаю, как он меня учил фарш делать и котлеты жарить. Савка тогда был в выпускном классе. А я вроде в пятом.
Выныривая из детских воспоминаний, закусываю губу.
— Как дети без меня? — спрашиваю, обнимая чашку ладонями, словно мне холодно.
— Норм, — отвечает Савка, всматриваясь в мое лицо. — Скучали. Но держались. Слава молодец…
Савка отпивает из кружки чай.
— Помогал мне. С Машкой возился, когда я работал. Ия с парнями воевала.
— Ты и здесь работаешь? — спрашивая, не скрывая удивления.
— Да, контролирую объекты. Созваниваюсь с исполнительным директором новых компаний. И с Иваном тоже. Карпов не дремлет, — упоминая Карпа, Савка качает головой.
— А Карпов что? — задавая вопрос, морщусь, словно под нос сунули вонючую тряпку.
— Суетится, — усмехается Савва. — Понял, что я его переиграл. Теперь пытается через суды. Но без толку.
Мы пьём чай. Молчим.
Чувствую, что он чего-то не договаривает. Избегает. Говорит о детях, о бизнесе, о погоде — о чём угодно, только не о главном. За все это время про Ваню не слова.
Спрашиваю сама:
— Почему тётка Вани позвонила тебе, Сав?
Он замирает. Кружка застывает на полпути ко рту.
— Евгения, — тихо и осторожно отвечает он. — Сестра Маши.
— Я помню, как её зовут, — выдыхаю твёрдо. — Почему она позвонила именно тебе?
Мамонтов ставит кружку, смотрит на меня.
Прстально. Словно пытается невербально что-то сказать.
— У Евгении своих пятеро пацанов, — говорит он. — Муж пьющий. Она сказала: «Плохо Ване будет с нами. Да и не потяну я его. Даже с пенсией. Заберите. Всё равно сдам в детдом».
Я молчу. Внутри всё переворачивается. Сдам в детдом. Трёхлетнего малыша. В детдом.
«А ты чем лучше? Ты вообще думала о мальчише всякую хню», — даю себе ментальный подзатыльник, потому что сейчас мне стыдно за себя.
— А откуда она узнала про тебя, Сав? — уточняю, откашливаясь.
— Из письма матери Вани.
— Письма?
Поднимаю голову, пытаясь восстановить в памяти про письмо.
— Хотя да… Ты говорил о каком-то письме. Можно мне его прочитать?
Мамонтов кивает.
— Конечно… Только лно дома. В квартире. С документами. Я храню его в сейфе. Приедем — дам.
Я молчу. Потом спрашиваю то, что мучило меня все время:
— А как ты познакомился с этой женщиной?
Савва вздыхает. Снова делает глоток чая.
— Она работала администратором в гостинице, где мы с тобой и детьми останавливались. Ты её видела.
Я замираю.
Гостиница. Алтай. Я её видела. В памяти всплывает лицо с печальными глазами. Такими печальными, что я их запомнила.
Она смотрела на нас. На меня. На Савву. На детей. Особенно на детей. Особенно на малышей.
— Вспомнила. У неё не было своих детей, — я не спрашиваю, а констатирую факт. — Она мне как-то так и сказала: «Не дал Бог детей!»
Говоря, вспоминаю её взгляд. Как она смотрела на Марка, который тогда был совсем крохой. Как глаза её наполнялись тоской. Я думала — зависть. А это была боль. Просто боль.
— А зачем ты с ней в бар пошёл, Савва?
Мой голос срывается.
— Зачем?
— Я не пошёл…
Отвечая, Мамонтов смотрит на меня спокойно.
— Она сама в бар зашла после смены. Мы просто разговорились. Я не планировал, Марин.
— Не планировал?
Взвиваюсь по щелчку, как пламя свечи. Вспоминая совет психолога, начинаю дышать и считать, потом спрашиваю:
— А провожать чего поперся?
На этом вопросе меня снова накрывает. Раздражение поднимается изнутри, жжёт горло, застилает глаза. Я сжимаю кружку, чтобы не запустить ею в стену. Или в него.
— Поздно было и темно, — отвечает Савва тихо. — Подумал, вдруг что случится...
— Ага... И случилось, — выпаливаю зло. — Робин Гуд хренов…
Боясь сорваться окончательно, встаю из-за стола. — Я спать. Где гостевая спальня?
Савва смотрит на меня. В его глазах — печаль. Такая глубокая, что мне хочется подойти, обнять, сказать, что я не злюсь. Но…
Я злюсь. И мне больно. Очень больно.
— Вторая дверь налево по коридору, — говорит Савва, вздыхая.
— Спокойной ночи, — бросаю и ухожу.
Не оборачиваюсь.
Если обернусь — разревусь.
Гостевая спальня маленькая, светлая. Окно выходит на океан.
Ложусь на кровать, смотрю в потолок. Сон не идёт.
В голове — мысли. Савва, женщина с печальными глазами, я. Ваня. Письмо. Её глаза. Его слова. И тишина.
Прокручиваю в голове наш разговор. Слова. Взгляды. Паузы.
«Поздно было и темно. Подумал, вдруг что случится...» — сказал он. И в этом вся суть Мамонтова. Он всегда таким был. Заботливым до глупости. Ответственным до абсурда. Провожатым до…
Нет. Не надо. Не сейчас.
Заставляю себя вспомнить наши разговоры с психологом. Как Антонина Бестова объясняла. Как пыталась донести до меня то, что я не хотела слышать.
— Почему Савва мне изменил? — спросила я её тогда. — Он сам говорит, что не может это объяснить. Потому что не знает. Ну, как так? С бабой в постели был, а почему не знает?
Антонина помолчала. Потом сказала:
— Марина, постараюсь объяснить с позиции научных исследований. Так будет правильнее. Потому что более-менее надёжная почва.
Бестова говорила спокойно, как будто читала лекцию. А я сидела и слушала, сжимая в руках платок.
— Вы говорите: «Я не стану прощать измену!». Но… так думают больше 90-то процентов женщин из 100. Это теоретические рассуждения. Однако научные данные свидетельствуют, что 80% семейных пар остаются вместе после измены. Одни, простив, живут счастливо. Другие продолжают «лелеять» свои страхи и свою боль.
— Не может быть… Разве такое возможно? — спросила, искренне удивившись.