Страница 44 из 88
Глава 21Разговор не по душам
Марина
После звонка Савве я немного успокаиваюсь. Прижимаю Машулю к себе, целую в мокрую от слёз щёчку.
— Всё хорошо, доченька. Всё хорошо. Сейчас приедет папа.
Машка всхлипывает, тычет пальчиком в разбитую машину, что-то лепечет на своём — испуганно, отрывисто.
Качаю дочуринку, глажу по спине, а сама смотрю на дорогу. Жду Савву...
Сердце колотится в горле, бьет в виски барабанными палочками.
Мамонтов приезжает не быстро. Но…
Приезжает.
Увидев внедорожник Савки, испытываю микс противоречивых чувств и эмоций.
С одной стороны я ужасно рада и мне хочется кинуться к нему на шею.
С другой меня начинает потряхивать от злости, обиды и досады, потому что именно он со своей изменой и своим нагуляшем виноват во всем происходящем.
Наблюдаю, как Мамонтов паркует рендж и выходит из салона — мощный, быстрый, собранный, — и у меня сердце замирает.
Потому что все равно МОЙ.
Савка даже не идёт, а летит.
Лицо его напряжено. Желваки на скулах нервно дергаются. Ноздри раздуваются, как у быка на корриде.
Первым делом Мамонтов подходит к нам с Машей.
Со словами «все хорошо, родная» обнимает меня.
Прижимает к себе так крепко, что я чувствую, как бьётся его сердце.
Непроизвольно начинаю всхлипывать.
— Тихо. Тихо. Всё хорошо, куколка, — шепчет он мне на ухо, шумно втягивает воздух носом и целует.
И я на секунду верю.
Потому что с Савкой всегда было хорошо.
Потому что он — моя защита и стена.
Даже сейчас. Даже после всего.
Машка тянет к отцу ручки и с ревом кричит:
— Папа! Папа!
Савва забирает дочурину из моих рук.
Прижимает свою принцессу к себе, целует в макушку.
Машка мгновенно его обнимает и, всхлипывая, начинает что-то щебетать на своём языке — про страшно, про маму, про «бах-бах».
Савва слушает, кивает, успокаивает. Потом со словами «побудь с мамой, сладик», он передает мне дочь.
Сам идет к гаишникам и мужику, в которого я врезалась.
Дальше даже не вникаю, о чём идёт речь. Потому что теперь думаю: как мне разговаривать с Мамонтовым? Что сказать? Спасибо? Прости? Или снова послать подальше?
Я запуталась. Полностью. Окончательно.
— Марина, садись с Машей в мою машину, — говорит Савка, возвращаясь к нам.
Мы идем в рендж.
Саввка достаёт Машкино кресло из моего разбитого мерседеса, ставит его в свой внедорожник, фиксирует ремнями, усаживает дочь, дает ей тюбик банановой пюрешки и печеньки.
— Садись вперёд… На сиденье пакет с бургером. В подстаканнике кофе. Поешь, — поясняет Мамонтов.
В моей груди разливается елей и в голове пульсирует мысль: «Успел позаботиться!»
Да, мне ужасно приятно, но я все равно встаю на прежние лыжи.
— Нет, я сзади, — отвечаю резко и сажусь рядом с Машкой.
Держусь за дочь, как за спасательный круг.
Потому что если сяду рядом с Саввой — разревусь. Или ударю. Или обниму и поцелую.
Не знаю…
Мамонтов смотрит на меня, поджимая губы, но ничего не говорит.
Через время подъезжает эвакуатор.
Савва выходит, разговаривает с водителем. Потом открывает дверь с моей стороны.
— Марина, выйди. Надо подписать документы.
Я подписываю дрожащими пальцами.
Савва недовольно смотрит на мои руки.
— Садись на переднее сиденье, — повторяет снова он.
— Нет, посижу сзади, — стараюсь говорить как можно спокойнее.
Но... меня рядом с Мамонтовым просто начинает потряхивать и сдержать себя я не могу.
Савва сверлит взглядом, но не спорит и лишь тихо произносит:
— Всё будет хорошо, Мариш. Не переживай.
Мы расходимся по местам. Он заводит машину.
— Мерседес отвезут на сто. Туда же подъедет представитель страховой компании. Я уже позвонил, дал адрес. Куда вас с Машей везти? — Савва обо всем говорит и спрашивает меня так, словно мы утром завтракали вместе.
— В офис, — рявкаю нервно, потому что начинаю закипать. — У меня масса дел, которые надо решить.
— Хорошо, — отвечает Савка. — Я тебя услышал.
И больше не задаёт мне ни единого вопроса.
По дороге он с кем-то все время разговаривает по телефону. Объясняет, уточняет, решает.
Понимаю: речь идет про объекты, про работы, которые мы выполняем.
Мамонтов разгребает дела, пока я сижу сзади и смотрю в окно.
Машка засыпает в кресле.
У офиса Савва помогает мне выйти и бережно вынимает дочь из салона.
Мы поднимаемся наверх — вместе.
Секретарша распахивает перед нами дверь. Округляет глаза, не скрывая своего удивления.
Смотрю на нее, и у меня сердце колотится как бешеное.
На самом деле я даже дышать боюсь.
Боюсь, потому что прекрасно понимаю: Савва не просто недоволен. Он в бешенстве.
Я это вижу по его лицу, по сжатым челюстям, чувствую по тому, как он молчит.
Заходим в кабинет.
Я стою, как провинившаяся школьница. Потирая пальцы и кусая губу, наблюдаю, как Мамонтов кладёт спящую Машу в «чайной комнате» на диванчик, укрывает пледом.
Возвращается.
— Ну что стоишь? — говорит он. — Занимай кресло генерального.
Мотаю отрицательно головой и опускаюсь на стул у стола совещаний.
Савва садится напротив.
Складывает свои большие ладони домиком, упирается в них подбородком. Смотрит на меня тяжелым взглядом.
Молчит. Долго. Очень долго.
Я начинаю трепетать. Но…
Уже не от страха, а от желания скинуть с себя одежду и прижаться к нему голым телом.
Чтобы быть кожа к коже.
Чтобы слушать его сердце и дыхание.
Чтобы провалиться в него, согреться в его горячей крови, напитаться силой и воспрять для новой борьбы с ним или с собой.
Смотрю на Мамонтова, а в висках бьет, как молот по наковальне — «МОЙ».
Мой сеанс мысленного мазахизма прерывает Савва.
— Марин, ты взрослая женщина. Я не хочу тебя воспитывать. Ты приняла решение о разводе — я с тобой согласился. Мы разводимся. Я ещё до развода занялся процедурой переоформления на тебя и фирмы, и недвижимости. И знаешь... хорошо, что мы не успели всё закончить…
Мамонтов делает паузу и смотрит в мои глаза в упор.
Я не могу отвести взгляда. Чувствую себя кроликом, которого сейчас проглотить удав.
Облизываю и кусаю нижнюю губу.
Паузу прерывает Савка.
— Я сделал все, как обещал. Не лез. Постарался дать тебе время и не мешать, — говоря, Мамонтов понижает голос до шепота, от чего по моей коже бегут мурашки. — И что ты, Марина, сделала?