Страница 4 из 51
II
Амарха́н доила корову и прислушивалась к громкому звуку, который издавала напористая струйка молока, ударяясь о дно жестяной посуды. Подойник быстро наполняется, белые струйки, то прямые, то косые, взбивают густую пену, и звук делается шипящим. И чем пышнее белая кипень, чем короче перекрученная от напора, ровная струйка, тем слабее слышится этот звук.
А теперь слышно, как корова жует жвачку. Мерный глухой звук челюстей, перетирающих траву. Остановка. Слышно, как проходит по пищеводу новая порция жвачки (а при свете можно разглядеть этот, катящийся вверх по коровьему горлу, комок). И снова мерные глухие звуки, изредка прерываемые шумным вздохом.
Сбоку в отворенную дверь видно темное небо позднего вечера, все в звездах, как самодельная терка с мелкими дырочками, пробитыми гвоздем.
До слуха Амархан доносится тягучее мычание соседской коровы. Ее Рыжая, перестав жевать, медленно поворачивет голову в сторону густого вязкого звука, и Амархан, заметив блестящий коровий глаз, сразу же представляет себе всю ее ласковую, знакомую морду. Короткое лошадиное ржание долетает откуда-то издалека: привычное ухо степняка сразу лее распознает оклик матери, подзывающей жеребенка. А по всему хотону, словно соревнуясь друг с другом, перебрехиваются собаки, не тревожно, почуяв близкую опасность, а как бы обсуждая последние новости. Столько новостей, а они два месяца не слышали друг друга.
Два месяца назад вдруг повалили через степной хотон многотысячные коровьи гурты, овечьи отары, табуны знаменитых донских конезаводов. Шли они все главной улицей, которой в черте селения был Сталинградский тракт, и словно продавливались сквозь строй домиков, как сквозь цедилку. Тогда-то хотонские псы и кинулись облаивать чужое кочевье, но, надсадив глотки, задохнулись в непроглядной пыли и ошалели от обилия конских, коровьих, овечьих ног, тележных, аробных, тракторных и автомобильных колес, которые все шли и шли безостановочно мимо. Одна за другой собаки убегали в свои дворы, затравленно залезали в будки, в сараи, в сенцы. Время от времени, когда во двор заносило отбившуюся телку, или заворачивал попить черный от солнца и пыли верховой, или изнемогающий от усталости старик, подросток или женщина, — собаки яростно облаивали их, высовываясь из своих укрытий. Но их не замечали, и они пятились обратно, оттесненные шумом великого кочевья.
Два месяца хотон Харнуд не слышал ничего, кроме этого шума. Словно вернулась из дали времен пора великих перекочевок с востока на запад и с запада на восток, память о которых жила в легендах и в крови у степняков. Злая сила гналась по пятам за людьми и животными. Многие представляли себе ее по фотографиям в газетах, по кадрам кинохроники, но что можно понять по фотографиям, а кинохроника — нечастый гость в хотоне и в мирное время (а сколько их таких в калмыцкой степи!) — теперь совсем забыла дорогу в Харнуд. И поэтому все, что несло с собой это страшное нашествие, степняки пока еще представляли себе весьма и весьма смутно.
Но однажды эта сила предстала пред ними во всей своей страшной реальности. Небо на западе, в стороне
Элисты, дрогнуло. Прерывистый низкий звук родился где-то далеко в пыльной высоте. Он вибрировал на одной ноте, напоминая старикам звук, который издавали большие медные трубы — гангли́ны и бюря́ — из хурульского[7] оркестра. Этот уверенно-равнодушный звук летящего железа не смог заглушить шум кочевья, но, тяжело навалившись, придавил его к земле.
Чабан в степи запрокинул голову, точно высматривая, не заходит ли на отару орел, не выследил ли он ягненка, — да так и замер, глядя на выплывающих к середине неба черных птиц с неподвижными крыльями. Табунщик, сдерживая вздрагивающего под ним и приседающего коня, завороженно тянулся взглядом за самолетами, пока глухой топот сотен копыт не сорвал его с места. Женщина, собиравшая в степи навоз на топку, припадала к земле, ища у нее спасения, и, накрыв голову сумкой с кизяками, в ужасе бормотала: «Пройди стороной, пощади дом родной!..»
А от хотона разливалось широко по степи, словно выплеснувшаяся из берегов река, великое кочевье. Единственным спасением от этой железной, угрожающей сверху крылатой силы было рассыпаться по степи, слиться с самой землей, врасти в нее.
Но самолеты не сбрасывали бомбы и не стреляли. Они шли, не снижаясь, на восток, к Волге, где была их главная цель. Поразив ее, они уничтожили бы и эту, слепо мечущуюся внизу чужую и ненужную им жизнь. И та легкость и даже кажущаяся небрежность, с которой злая сила обрушилась на этот живой, заполонивший собой всю степь поток и ушла вперед, была не менее страшна, чем жестокая бомбежка или обстрел. Все это словно бы обрекало беженцев на гибель, приговаривало их к смерти.
Однако ни обезумевшие от страха люди, ни измученные животные не понимали этого. Решив, что на сей раз все обошлось, они, успокоившись, снова собирались в один поток и двигались по пыльному Сталинградскому тракту дальше, к Волге и за Волгу. И снова глухой шум заглушал все вокруг, и сухой, душный запах пыли забивал привычный степной дух.
Полтора месяца калмыцкая степь служила как бы двумя берегами для этого нескончаемого потока. Но две недели назад этот бурный поток стал подмывать берега — началась эвакуация колхозов и совхозов западной зоны республики. А последние трое суток эвакуировался и колхоз имени Куйбышева, который находился в самом хотоне Харнуд. Угоняли скот, вывозили инвентарь и имущество.
Опустевшая конюшня стояла на северном скате невысокого бугра, а саманная мазанка Найты́ Дава́ева — на южном, между конюшней и хотоном. По утрам Найта и его жена Амархан шли на работу в разные стороны: Найта поднимался на бугор, за которым была конюшня, а Амархан поспешала вниз, в селение. У подошвы она оглядывалась, и иногда ей удавалось проводить взглядом мужа, который только приближался к вершине. Порой он уже успевал перевалить за бугор, и тогда его темная фигура отчетливо виднелась на фоне ясного рассветного неба. Найта же не оглядывался никогда, даже в пору их молодости; если он шел по делу, то и думал только о деле. А с той поры, как хромой Овша́ Баври́ков привел из элистинской госконюшни двух племенных жеребцов, Найта был полностью поглощен мыслями о лошадях.