Страница 2567 из 2568
— Слушаю, мама.
— Фридрих разорвёт австрийцев, но сам надорвётся. Не добивай его сразу. Держи баланс. Пусть Берлин и Вена обескровят друг друга до обморока. Сильная Австрия опасна для наших южных границ, сильная Пруссия опасна для севера. Разделяй их, сынок. Держи Наталью в Кёнигсберге: Восточная Пруссия должна остаться под нашей рукой навсегда. Это ключ к морю… Миниху — полное снабжение по первому слову. Флот Черноморский — твоё детище — усиливай… Выходи далее, на простор. Батюшка мечтал — ты исполнишь…
Она судорожно сжала его пальцы.
— Береги Екатерину. Фике… В этой девочке живёт великий дух. Она умна, хватка и предана России больше, чем собственной матери. Но и следи, есть у неё слабости, как у прочих… Помогай ей и Павлу. Из них выйдет надёжная опора твоему трону… И Машеньку… Береги сестру. Она взяла от меня кровь Благословенного народа в полной мере. Не отдавай её замуж за кого-то из немецких князьков, они её недостойны… Пусть выйдет за того, кто станет ей истинным мужем, а не политическим ярмом…
— Всё сделаю, мама! Всё исполню…
Раннэиль глубоко, прерывисто вздохнула.
Боль под лопаткой вдруг исчезла. Совсем. Каменная плита, давившая на грудь многие годы, растворилась в тёплом, ласковом сиянии. Лицо императрицы-матери разгладилось: морщинки у глаз пропали, седина в золотых волосах вспыхнула чистым солнечным светом, возвращая ей облик той самой лихой разбойницы — Лесной Принцессы, что двадцать лет назад встретила русского царя в петергофских коридорах.
Она смотрела в угол комнаты, и зрачки её расширились от немого, неземного восторга.
Там, в полумраке у окна, стояла высокая, долговязая фигура в потёртом кафтане с медными пуговицами. Пётр Алексеевич. Как всегда — с любимой трубкой в зубах, чуть склонив голову набок, смотрел на неё с той самой кривоватой, бесконечно родной усмешкой, которую она помнила каждую секунду своего вдовства. И рука его, широкая, плотницкая, была протянута к ней.
— Петруша… — с блаженной улыбкой выдохнула Раннэиль. — Ты пришёл…
Её пальцы в ладонях сына дрогнули и мягко, безвольно разжались. Дыхание замерло.
Голова альвийской княжны и всероссийской государыни Анны Петровны плавно склонилась на подушки. Лицо её застыло в выражении такого глубокого, нерушимого покоя и счастья, какого живые не видят на этой земле.
Раннэиль из Дома Таннарил ушла к своему супругу.
Тишину опочивальни разорвал страшный, сдавленный, звериный крик молодого императора, упавшего грудью на безжизненное тело матери.
— Мама-а-а!..
Траурный кортеж двигался от Митавы к Санкт-Петербургу шестнадцать дней.
И на всём протяжении этого пути — через курляндские равнины, лифляндские мызы, древние псковские пригороды и новгородские погосты — не было ни одного селения, где бы народ не высыпал навстречу процессии. Крестьяне в овчинных тулупах, латышские хуторяне, русские посадские люди стояли на коленях в дорожной весенней грязи вдоль тракта, осеняя себя крестным знамением и оплакивая «матушку-заступницу».
У неё были острые уши, чужая кровь и тончайшее чутьё существа из иного мироздания. Но для этой огромной, суровой северной страны она стала подлинной матерью — той, что девять лет держала державу на своих хрупких плечах, не позволив растащить её по сундукам ни спесивым боярам, ни жадным европейским соседям.
Впереди кортежа шагом шёл Ингерманландский драгунский полк с опущенными знамёнами.
А в Санкт-Петербурге весть о кончине императрицы-матери встретили мёртвой, оцепенелой тишиной. При дворе не было интриг. Даже те вельможи, что втайне роптали на засилье «остроухих», ныне искренне крестились и служили панихиды. Сенат, чьей главой Раннэиль пробыла совсем недолго, облачился в глубокий траур; в Адмиралтействе приспустили андреевские флаги на всех фрегатах и верфях.
Отпевание в Петропавловском соборе длилось четыре часа. Архиепископ Амвросий служил со слезами на глазах, скорбно молчали главы альвийских Верных Домов, а рядом с гробом, сменяя друг друга, стояли на коленях двое братьев: молодой государь Пётр Второй и великий князь Павел. Чуть позади, бледная, в траурном креповом покрывале, тихо всхлипывала царица Елизавета Алексеевна, а рядом с ней, прямая как струна, держа за руку плачущую Машеньку, замерла великая княгиня Екатерина — Фике.
Маленькая немецкая принцесса не плакала. Но в её серьезных глазах горела твердая, холодная клятва: «Я не подведу тебя, матушка. Всё, чему ты меня научила, я сохраню. Россия не склонится ни перед кем».
Тяжелая мраморная плита с глухим каменным стуком опустилась на место, встав вровень с могилой Петра Великого. Золотые буквы надписи засияли в свете сотен поминальных свечей: «Благоверная Государыня Императрица Анна Петровна, урождённая Княжна Таннарил». И всего одна цифра — год смерти, 1744. Ибо точного количества прожитых лет альвы не исчисляли, измеряя свою прежнюю жизнь тысячелетиями и эпохами.
Эпилог
В Малом кабинете Зимнего дворца царила тишина. Пётр Второй сидел за огромным столом своего отца, на котором лежала раскрытая сафьяновая тетрадь — те самые неотправленные письма матери, её дневник, прочитанный теперь до последней строчки.
Рядом стоял Захар Озеров, держа наготове свежеочиненные перья и императорскую печать. У дверей замерли заметно постаревший за последние пару лет Никита Кузнецов и брат Павел.
Царь медленно закрыл тетрадь матери. Взгляд его, ещё хранивший следы страшной душевной боли, уже был взглядом полновластного самодержца величайшей империи мира — жёстким, дальновидным, готовым к грядущим битвам.
Пётр краем глаза заглянул в зеркало. Кончики острых ушей, которые он обычно скрывал под гривой тёмных волос, сейчас были на виду: нынче в моде перевязывать шевелюру шнурком или коротко стричь и натягивать поверх пудреный парик с буклями. Но к парикам он испытывал непреодолимую неприязнь, тем более, к пудреным. А уши… Нынче в России уже тысячи детишек с такими же, от царских покоев до крестьянских изб и казачьих хат. Альвийский народ, несмотря на стремление глав Верных Домов сохранить чистоту крови, медленно, но верно начал растворяться в русском. И, что самое интересное, обоим народам сие пошло на пользу.
— Докладывай, Никита Степанович, — глухо произнёс Пётр. — Что в Европе?
Кузнецов шагнул к столу, раскрывая папку.